Язычница
Шрифт:
— Ты когда-нибудь так до смерти замучаешь коня! — недовольно говорит дядя, Актеон совершенно не помнит его имени, когда наследный князь выходит из конюшни. — Лучше бы занялся делом!
Будь Актеон младше — ему уже сто девятнадцать, и никто из Изидор не простит ему откровенного ребячества — он не удержался бы и показал дяде язык или скорчил бы рожу, или обозвал бы как-нибудь. Но теперь от него ждут совсем иного поведения. Теперь от него ждут, что он будет вести себя чинно и важно, как и положено наследному князю. Даже если Актеону всего сто девятнадцать, и для демона он только-только вышел из детского возраста. Теперь он наследный князь, и для него такое поведение совершенно недопустимо. Изидор готовы терпеть маленькие слабости Сибиллы, но лишь потому что она сильна, лишь потому, что может заставить их пожалеть… И пока Актеон не сумеет получить в роду такое же уважение к себе, ему стоит быть осторожнее — Изидор не Итиноссы, Ахортон или Херитеджи,
— Тётя Сибилла, кажется, искала тебя, — слышит наследник чей-то насмешливый голос, — я слышала это от одного её слуги!.. Кажется, его звали как-то странно… Только вот никак не могу вспомнить — как!..
Актеон усмехается. Аврелия Изидор всегда любила пошутить. И как только её терпели в роду? Она могла казаться вполне милой, но как только ситуация начинала ей нравиться, всё становилось для неё игрой. Игрой могли оказаться любые события. Совершенно любые. Что только придут Аврелии в голову. А прийти ей в голову могло что угодно, Актеон уже несколько раз проверял. Младшая княжна Аврелия Изидор могла быть совершенно неуправляемой, когда ей того хотелось, а хотелось ей этого, к огромному сожалению наследного князя, довольно часто. Она была столь же невоздержанной, своенравной и безрассудной, как и Сибилла, и, в отличие от почти блаженной Мадалены, в первую очередь думала о собственном удовольствии и веселье, а не о мировом благе или мировой справедливости.
Аврелия была ещё одним человеком, помимо Сибиллы, Нарцисса и Мадалены, кто относился к нему без особого недоверия и пренебрежения. Кажется, она считала его забавным. Как и почти всех в Ибере. Княжна не сердилась на него из-за титула, особого расположения Сибиллы и из-за денег и имения, которые причитались Актеону из-за титула наследного князя. Аврелии, казалось, вовсе было плевать на титулы, деньги и всё с ними связанное. Её совершенно не волновали дела рода, дворцовые интриги, сенатские разборки и тому подобное. Вполне возможно, что она опять сказала первое, что пришло ей на ум, когда увидела Актеона. Конечно, кто из Изидор не догадывается, что молодой человек ждёт того, когда великая княжна позовёт его?.. Наверное, об этом догадывались все — Актеон был не силён в лицедействе и лжи.
Наследный князь и не думает верить Аврелии. Сколько раз уже бывало, что эта девушка обманывала его? Сколько раз уже бывало, что он вёлся на её дурацкие розыгрыши, и оказывался посмешищем в глазах всего рода? Аврелия вечно придумывает всякие глупости, за которые потом приходится отвечать не ей. И как только Гидеон Эмракс до сих пор не придушил её?.. Актеон, наверное, убил бы её, если бы ему пришлось встречаться с ней чаще, чем теперь. С Аврелией было совершенно невозможно общаться! Никогда нельзя было понять, говорит ли она правду или шутит. Никогда нельзя было догадаться, смеётся она в этот момент над тобой или желает тебе блага, или честна с тобой, или хочет убить, или всё сразу. Чаще всего был последний вариант. Актеон помнит, что его кузина никогда не любила останавливаться на чём-то одном. Ей всегда всего было мало — жизни, золота, любовников, мести, власти, сражений, игр, смеха… Как и Сибилле. Не то что Мадалене, готовой терпеть неудобства ради высшей цели. Не то что Мирьям или Птолеме, которые ничего не могли сделать сами, а только осуждали всех подряд, придумывали очередные правила поведения — зачастую, абсурдные — и искали во всём изъяны.
— И на этот раз я не шучу! — крикнула Аврелия, убегая в сторону обсерватории, в которой так любила встречаться с Гидеоном.
В обсерватории было, пожалуй, уютно. В этом просторном помещении не было столь много позолоты и лепнины, как везде в Дараре, зато было намного больше ковров, подушек, не было почти ничего жёсткого, тяжёлого, чего-то, что въелось бы в память Актеона, когда он был ещё ребёнком, сиротой, которого отдали на попечение родственников с материнской стороны. В семь лет Актеон побаивался обсерватории. Считал, что там обитают страшные духи, которые всё норовят утянуть тебя в потусторонний мир, в мир мёртвых… Смерти матери Актеон не помнил, зато видел, как умирал его отец — как стонал, как постоянно просил дать воды, как тяжело дышал… Мальчику казалось, что там ужасно. В этом загробном мире, который забрал обоих его родителей. Отец всё твердил, что ему предстоит гореть за свои грехи. И Актеон боялся. Боялся и ничего не мог понять. А обсерватория казалась ему местом загадочным, непонятным, неизвестным, а потому и очень пугающим. В пятнадцать Актеон уже сам любил тайком забираться туда по ночам и смотреть на звёзды. В пятнадцать мальчику казалось, что во всём Альджамале нет ничего прекраснее звёзд. В обсерватории было много мягких подушек и ковров, на которых можно было прилечь. И было видно так много… Актеон любил проводить пальцем по карте звёздного неба, составленной тётушкиными мудрецами, а потом пытаться найти созвездия на настоящем небе. И засыпать уставшим после долгого дня на подушках и коврах он тоже любил. В обсерваторию
Молодой князь не слишком хорошо понимает, для чего тётка зовёт его к себе — если, конечно, это не очередная шутка Аврелии, которой захотелось сегодня побыть более жестокой, нежели обычно. Впрочем, её капризы были давно ему известны. Она всегда руководствовалась лишь своими сиюминутными желаниями. Она действовала лишь так, как ей самой было угодно. И обычно оказывалась права, пусть её поступки сначала и казались странными, необдуманными и причиняющими ей вред. По характеру Аврелия жутко напоминала ему Сибиллу, пусть внешне они весьма сильно отличались.
Впрочем, Аврелия была всего лишь Аврелией, вредной младшей княжной, у которой на уме было множество глупых идей. Иногда она была удивительной, необычной. Иногда хотелось смеяться после её шуток. Но Актеон никогда не считал эту девушку кем-то очень важным для себя. Никогда не считал её достаточно близкой — хоть с Юмелией он и общался куда меньше, но та, всё-таки, была его сестрой.
Аврелия всегда была лишь Аврелией. Кузиной Актеона, Мадалены и Юмелии. И ещё был десяток представителей младшего поколения Изидор, которому Аврелия приходилась кузиной. Родных братьев или сестёр у неё не было. Она не была тем человеком, насмешки которого могли бы больно ранить Актеона.
Сибилла Изидор же всегда казалась ему потрясающей женщиной. Второй такой не сыскать во всём Ибере! Впрочем, Актеон уверен, что второй такой Ибере просто не выдержал бы — чего только стоит её противостояние с Киндеирном и генералами. И всё-таки, не найдётся другой столь красивой, столь соблазнительной, столь желанной и обаятельной, чтобы хотелось верить ей даже тогда, когда она явно лжёт. Сибилла никогда не боялась показать свою злость или свою слабость.
Она не была похожа на своих трусливых скучных кузин, не была похожа на чинных и благоразумных соседок из великих родов, не похожа на горделивых до абсурда женщин из Сената… Она была необыкновенной. Актеон всегда считал её такой — яркой, несколько взбалмошной, свободолюбивой и очень гордой, сильной и необычайно смелой. Актеон готов восхищаться ею каждый день, каждый час своей жизни в Дараре. Она похожа на богиню из тех, про которых древние сочиняли свои мифы и легенды. Она похожа на богиню красоты, войны и смерти, одетую в золото и жёлтый шёлк. Она похожа на существо иного толка, чем демоны — на существо куда более утончённое и даже мифическое.
Язычница! Златоглазая язычница — так называл её брат, Нарцисс Изидор. Златоглазая язычница, завёрнутая в одежду пророчицы, платье из жёлтого шёлка и множество шалей разных оттенков жёлтого и золота, смеющаяся надо всем Ибере. Яркая, взбалмошная, величественная — всё сразу. Она не была готова кому-то подчиняться. Ни правилам, ни законам, ни религии. Только себе самой. Она не пыталась казаться праведной или доброй. Ни в коем случае! И не пыталась казаться честной. Сибилла чем-то была похожа на змею — она всегда могла вывернуться, выскользнуть, она всегда была язвительной, с её губ как будто слетали капли яда, она могла заставить плакать — от горя, от досады или от гнева, или от чего ещё — почти кого угодно… На змею из тех, которые вышиты на гобелене в тронном зале. Герб Изидор включал в себя изображение двух крупных змей — кобры и анаконды — и около десятка совсем маленьких внизу герба, и всё это на жёлтом фоне. Актеон, будучи девятилетним мальчишкой, тогда его впервые пустили в тронный зал, как-то спрашивал у Нарцисса, что означают змеи на их родовом гербе, тот с усмешкой сказал, что анакондой является он сам, а коброй — Сибилла. Теперь наследному князю порой кажется, что Сибилла действительно напоминает кобру. Ядовитую и злую, когда кто-то осмеливается её потревожить.
Актеон Изидор плохо помнит мать, помнит разве что её плавную походку и певучий голос. Он уверен, что мать была другой — не такой, как все Изидор. Другой. Мягкой и доброй. Сестра помнит её куда лучше — той было шесть лет, когда она умерла, а Актеону всего три. Актеон знает, что мать его когда-то была наследной княжной Элени Изидор, что когда-то сбежала из родного дома для того, чтобы быть вместе со своим возлюбленным, а через десять лет умерла от чахотки на чужом, холодном и мрачном уровне. Он знает, что его мать была младшей сестрой Сибиллы и Нарцисса. И молодой мужчина уверен, что она была совершенно другой. Не такой, как великая княжна… Но мать он уже почти не помнит, её образ постепенно стирается из его памяти, с каждым днём становясь всё более блёклым и размытым. Зато Актеон помнит самоуверенную улыбку княжны, её звонкий смех, белые зубы и мягкие волосы. Сибилла словно состояла из жёлтого шёлка, жемчуга и колокольчиков, которые звенели почти постоянно.