Языческий алтарь
Шрифт:
– Вот и вы, отец преступника!
– Все образуется, – миролюбиво отозвался фермер. – Вы плохо знаете Маленького Жана. Взгляните, какой подарок я вам принес!
И с легкостью, какую можно почувствовать только во сне, Бьенвеню вынул из кормушки вырубленную из льда маску. Он протянул ее сутенеру, а тот, сдвинув свой красный тюрбан, надел ее на лицо.
– У меня сгорели глаза! У меня сгорели глаза!
Снова сон навязывал свою логику, свои внезапные подмены. Теперь ледяная маска была на Григории. Катясь в инвалидном кресле вниз по склону, он жаловался, что видит из-за этой маски только огонь, и требовал дротики лучшего
На этом месте Эфраим проснулся.
Гражданская жизнь
Он вернулся к гражданской жизни 2 июня 1939 года, на неделю раньше, чем обещал Бьенвеню. Без сожаления, но и без сильного воодушевления он сдал свое снаряжение, сложил вещи в синий мешок, связал в стопку книги, пожал несколько рук и ушел. В отличие от других демобилизованных, которые уже с самого утра начинали хлестать пиво, он ограничился угощением сослуживцев в кафе «Юнивер», а потом сел на площади перед мэрией в автобус.
В сущности, торопиться ему было некуда. В Коль-де-Варез его ждали только через неделю. Это давало ему время возложить цветы на могилу Телонии, что он давно поклялся сделать. Кроме того, ему хотелось повидать Соню Балинову и узнать обстоятельства смерти Григория.
Автобус высадил его неподалеку от улицы, где он впервые увидел Телонию. Тогда с вязов облетала желтая листва, а сейчас они образовывали тоннель свежести, которым пользовались влюбленные. Эфраим вышел на бульвар, по которому раньше часто гулял. Был самый жаркий час дня, его мучила жажда, но после двух лет одиночества в военной форме он не осмеливался усесться на террасе кафе, среди нереальной, нелепой толпы. Женщины в светлых платьях, молодые люди в льняных костюмах, с набриалиненными прическами и ухоженными усиками выглядели марионетками в одеждах от русской костюмерши, приготовленными для спектакля Гитри, о котором кричали газеты. Даже любительницы розового мороженого, ценители пива с лимонадом, курильщики сигарет, продавцы лотерейных билетов, игроки, спорщики, только что составившиеся парочки, державшиеся за руки через столики кафе, и парочки, сохранившиеся со вчера, те что обменивались суровыми взглядами, – все казались участниками спектакля, поставленного для отвода глаз, в котором не было места бывшему старшему капралу Бенито с синим мешком на плече, бритой головой и скорбью по Телонии. Лучше было не задерживаться на бульваре, а сразу отправиться к русской костюмерше.
Он прошел самыми тихими улочками, купил девять роз у знакомой цветочницы и позвонил в дверь Сони. Ему не открыли. Он положил мешок на порог, сверху пристроил букет, вышел на пустую улицу и легко перелез через стену в сад.
С первого же взгляда стало ясно, что дом опустел. На галерее не было кресла, исчезли манекены на роликах, ставни и двери были закрыты. Все свидетельствовало о запустении и забвении, только ивы по-прежнему сгибались под молодой листвой, а вокруг опор веранды бурно разрослись вьюны.
Он знал, что дверь кухни, выходившая на задний двор, не выдержит удара плечом. И верно, она оказалась незапертой и открылась с привычным скрипом. Он не ошибся: кухней не пользовались несколько недель, затхлый запах в коридоре подтверждал, что дом давно пустует. В гостиной не осталось мебели, за исключением старого дивана и сломанной швейной машины. Такая же пустота царила и в других комнатах, где остались на полу куски ткани, обрывки войлока, катушки
Дорогой Нарцисс, я скроила и сшила эту вещь для вас, чтобы вы носили его и вспоминали своего друга, моего сына. Как вы знаете, белый цвет – один из цветов траура.
Я получаю от друзей из Германии недобрые вести. Вы не еврей, и вам, возможно, будет трудно меня понять. Но я приняла решение.
Сегодня вечером я буду в Марселе, чтобы через три дня отплыть оттуда в Америку. При первой возможности пришлю вам свой новый адрес.
Поэтому не прощаюсь, а говорю: ДО СВИДАНИЯ!
Ваша Соня.
Все утро следующего дня Эфраим наводил на могиле Телонии чистоту и сажал на ней цветы. Во второй половине дня ему захотелось увидеть кабачок речников, но заведение оказалось на замке. Неделю он расхаживал в белом облачении вокруг гостиницы, где был когда-то счастлив. Он не скрывал от себя, что это, скорее, суеверие, чем скорбь. На закате он возвращался к реке и садился у тех самых мостков, чтобы пробыть там до ночи. На другом берегу виднелись цыганские фургоны. Кони стояли под деревьями, ребятишки играли с палочками, пронзительно крича. По темной реке скользила красная рыбацкая лодка. Эфраим сидел у воды и не мешал своим мыслям плыть по течению.
Филин
В Коль-де-Варез он приехал глубокой ночью. Еще издали он увидел в спальне Бьенвеню свет и представил, как старик прислушивается с полузакрытыми глазами к звукам лета, сжимая в пальцах свою тонкую сигару. «Сейчас преподнесу ему сюрприз, – подумал он. – Посмотрим, по-прежнему ли у него тонкий слух». Он встал под окном и попытался изобразить уханье филина.
Лишь только он подал их старый сигнал, из темноты вышел старик Арман и с рыданием сжал его в объятиях.
– Вы не получили мою телеграмму?
– Нет!
– Ваш отец выстрелил себе в грудь.
Эфраим бросился на лестницу и чуть не сбил с ног старуху Бобетту, выходившую из комнаты Бьенвеню. Фермер лежал в глубине комнаты на своей большой кровати, вытянув руки вдоль тела, как солдат по стойке «смирно». Его голова была слегка приподнята на подушке, на груди горбилась повязка. Щеки ввалились, цвет лица был восковой, из полуоткрытого рта вырывалось неровное дыхание. Рядом с кроватью сидела Элиана.
– Раз вы приехали, я немного посплю, – прошептала она, вставая.
– Когда это произошло?
– Три дня назад.
– Почему его не отвезли в больницу?
– Он отказался.
В комнате стоял неприятный запах остывших сигарных окурков и чего-то крепкого и йодистого. Вокруг лампы крутилось насекомое. Эфраим опустился на край кресла, не зная, как быть. Почему он не вернулся в Коль-де-Варез раньше? Тогда все получилось бы совсем по-другому…
Минули нескончаемые минуты, а может, целых полчаса. Потом раненый застонал, пошевелил пальцами, приподнял правую руку и опустил ее на несколько сантиметров дальше. Насекомое еще раз ударилось о лампочку и упало на пол у кровати. Хрипение прекратилось.