Ястреб халифа
Шрифт:
– Что значит «без изменений»? – оторвавшись от чтения, недовольно спросил он.
Начальник тайной стражи продолжил лежать вниз лицом. Перо страуса на его внушительной чалме касалось верхней ступеньки деревянного возвышения, на котором сидел халиф.
– Что значит «без изменений»?! – уже не на шутку рассердившись, рявкнул Аммар и отбросил написанное под диктовку Яхьи письмо.
Нудно гудевший голос вазира оборвался вздохом ужаса.
– Я выписал к нему эту сумеречницу из Абер Тароги, она уже две недели сидит там – и что?!
Исхак резко поднял лицо и округлил глаза. Аммар взял себя в руки.
Они пытались сохранить в тайне недуг нерегиля. При дворе объявили, что самийа испросил у повелителя верующих позволения удалиться в замок аль-Джунайда для медитации и созерцания, и халиф аш-Шарийа
Аммар тяжело вздохнул и положил перед собой письмо Яхьи ибн Саида. Помимо всех положенных обращений к эмиру верующих, начинающих и заканчивающих послание «преданного раба и исполнителя», оно содержало лишь строки: «Наш подопечный еще не пришел в себя, и состояние его остается прежним, безо всяких изменений». Это было третье такое письмо, полученное со времени возвращения в Исбилью. Яхья ибн Саид писал эмиру верующих еженедельно.
И тогда халиф громко сказал:
– Срочные дела отзывают меня из города. Мое отсутствие продлится не более трех недель. К моему возвращению вы назовете мне имя опекуна Айши бинт аль-Хансы, имя свидетельствующего наше согласие кади и имя имама, который произнесет свадебное напутствие. Вы также назовете мне счастливые дни и часы для проведения церемоний обручения и бракосочетания, которые состоятся в столице во дворце халифов. Если ко времени моего возвращения я не найду имена всех потребных мне лиц записанными, а караван идущих в столицу верблюдов навьюченным, клянусь Всевышним, я снова приглашу в Охотничий дворик ханаттийского палача. Да поможет вам Всевышний, Он милостивый, прощающий.
С такими словами эмир верующих поднялся со своей тронной подушки и покинул собрание.
Замок Сов, некоторое время спустя
– …Почему? Как так вышло? Если силы нерегиля были истощены до предела, то как он вообще попал в Красный замок? – Наверное, Аммар уже в сотый раз задавал одни и те же вопросы.
Старый астроном терпеливо объяснял:
– Уважаемая Йемайа а-Иненна полагает, что нерегилю придает сил Клятва – но это противоестественно и потому опасно. Услышав о грозившей юной госпоже опасности, самийа бросился ее спасать – ибо только так он мог исполнить твой приказ доставить девушку ко двору, о мой халиф. Он не имел права ослушаться – и потому зачерпнул силы у Клятвы. Так проигравшийся в майсир [51] бежит к нечестивому ханаттийскому ростовщику за деньгами под большие проценты. Ворвавшаяся в Тарика сила Клятвы сожгла его изнутри – ибо никакому существу не положено выступать из собственных пределов, а ежели оно так поступает, то с гибельными для себя последствиями.
51
Майсир – азартная бедуинская игра на мясо верблюда, в которой игрок, вытащивший из песка стрелу, отмеченную определенным знаком, получал соответствующую часть разделанной туши.
– Он что, не соображал, что делает? – рассердился Аммар на нерегиля – в самом деле, не сердиться же ему было на самого себя. – Откуда я знаю, как у него там с этими… как их… энергиями?
И покосился на сидевшую у окна сумеречницу. Точеный профиль резко, как на ханьских миниатюрах, вырисовывался на фоне голубого шелка, затягивавшего мирадор. Две витые тонкие колонны поддерживали низарийскую, всю составленную из морских раковинок арку – а посередине, в созданных колышущейся занавесью сумерках, сидела она. По-голубиному склонившись и легонько позванивая подвесками на навершиях шпилек, женщина сумерек улыбалась каким-то своим мыслям. Между глаз алым выписана была странная хвостатая буква – она словно запечатывала тайну ее улыбки.
Маленькую грудь стягивал тугой корсет лиловой парчи, и придавленная жесткой тканью белая кожа беззащитно круглилась над глубоким вырезом. Плотное, расшитое огненными птицами верхнее платье соединял на груди витой шелковый шнур. Маленькие острые ушки, тонкий очерк губ и пепельные длинные ресницы – Аммар почувствовал, что теряет голову.
Эта лекарка заставила бы встопорщиться чресла неизлечимо
А в тот вечер Айша сидела в четырех шагах от него, за завесой – плотной, но проницаемой для отсветов масляных ламп и ароматических свечей. Оглядываясь и плывя на волнах перестука дарабукки и посвистывания флейт, Аммар видел ее тень на просвечивающем нежным золотом занавесе – хрупкая, гибкая, она поднимала чашу, и длинный парчовый рукав, блестящей змеей выползающий из-под ширмы, казался тяжелым и огромным для тонкого запястья.
Ее поцелуй до сих пор жег губы – поговаривали, что в слюне сумеречников есть что-то такое, что заставляет приходить в любовное исступление. Возможно, Айша унаследовала от своей волшебной прародительницы не только заостренные ушки – Аммар успел лизнуть одно из них, и это воспоминание сейчас не добавляло ему покоя, – но и растворенное под языком возбуждающее зелье, сводящее с ума мужчину.
Снова оглянувшись на голубиный свет мирадора, халиф встретился взглядом с женщиной – и почувствовал, как краснеет. Она читает мои мысли, в ужасе понял юноша. Она меня видит насквозь. И словно в ответ маленький алый рот изогнулся в улыбке – веселой и приветливой. Повадкой и нравом госпожа Йемайа а-Иненна вовсе не походила на своих сородичей: они разговаривали уже довольно долго, но Аммар не чувствовал неприятного изнурения, обычного во время бесед с лаонцами или северянами.
Облегченно вздохнув, Аммар виновато улыбнулся – «вы прекрасны, госпожа, и рядом с вами любой мужчина чувствует себя побежденным». И с сожалением вернулся к делу, которое привело его в замок Сов:
– Так как же нам быть? У меня есть… надежда?
Яхья перевел мягкие переливы певучих гласных ее ответа:
– Надежда всегда есть, говорит госпожа. Она не думает, что князь Полдореа умрет – но допускает мысль, что ей не удастся вернуть ему здоровье и силу.
– Что ж, он… так и… останется?.. – У Аммара недостало сил высказаться до конца.
Останется ни в раю, ни в аду – на высотах. В страшном пустом пространстве между жизнью и смертью. Лекарка не подпустила его к Тарику близко – «не ходите туда, господин, это может оказаться опасным» – вот и все объяснения. Но из-за порога комнаты он успел разглядеть страдальчески оскаленное лицо и услышать это. Жуткие, нечеловеческие – да что там, не обнаруживающие вообще никакого разума, заходящиеся всхлипывания. Голова моталась, тело выгибалось, навзничь растянутое между двумя деревянными колышками, – «иначе он царапает себя, господин, в таких случаях всегда придерживают руки». Йемайа, наклонившись, нырнула под занавеску и села в изголовье у Тарика. И властным жестом окрашенной алым ладошки приказала – уходите, мол, я же велела не приближаться. Пятясь и завороженно таращась в запретную комнату, Аммар успел увидеть, как лекарка быстро – несмотря на длиннейшие золотые ногти – отвинчивает крышечку с крошечной банки и поддевает на ноготь какую-то мазь. И раз, раз – придержав Тарика за лоб, смазывает тому за ушами. А потом осторожно надавливает подушечкой пальца на переносицу.
– …Нет, он может прийти в себя, но не с помощью госпожи.
Яхья перевел нежную трель сумеречницы и вздохнул. Аммар понял, что услышит нечто не очень приятное.
– А с чьей… помощью?
А Йемайа медленно кивнула Яхье – подвески-листики в высокой прическе тихонько зазвенели – и тот вздохнул еще раз.
И поставил перед собой маленький ларец черного дерева. Когда крышка откинулась, Аммар увидел, что внутри на золотистом шелке лежит круглый черный камень с гравировкой. Присмотревшись к исписанному по диаметру кругу, перечеркнутому пентаклем, он понял, что смотрит на сигилу Дауда.