Ястреб халифа
Шрифт:
Тарик медленно кивнул – и сделал знак увести пленного. И поморщился – с моста донеслись вопли человека, который не желал переваливаться через перила.
– Им тоже было нелегко умирать, сволочь, – прошипел нерегиль, щурясь и глядя на уже болтающееся в воздухе, дрыгающееся тело в белой рубашке.
– Да что с тобой, братишка, – не выдержал Хасан. – Я не стал ничего говорить, но сам-то посуди: он лишь выполнял приказ своего господина. Я бы тоже не отдал свой харим врагу!
А нерегиль весь перекосился и топнул ногой:
– А обвинят во всем меня! Меня!
Развернулся и, звеня
– А что такого случилось?.. – пробормотал Хасан.
Нет, пожалуй, человеку сумеречника не понять. Любят же аль-самийа говорить загадками…
Ибн Ахмад обернулся к сидевшему все это время на нижней ступени Исхаку ибн Худайру. Может, хоть начальник тайной стражи хоть что-нибудь объяснит?
Тот, приподняв край влажной, покрытой крошечными капельками абы, внимательно смотрел вслед нерегилю.
– Спешит, – усмехнулся, наконец, глава тайной стражи.
– Куда? – поднял брови Хасан.
– Увы, не туда, куда надо.
И ибн Худайр снова закрылся абой.
Командующий Правой гвардией пожал плечами и обернулся обратно к мосту. Вопли казнимого стихли, и бессильно повисшее тело раскачивал сильный ветер.
– Кого отправишь в столицу с пленными?
Смазливый мальчишка бережно наклонил над здоровенной чашкой длинный тонкогорлый кувшин из позолоченного хрусталя. Вино тонкой струйкой забилось о круглое серебряное донышко.
Между Хасаном и Тариком стояла большая бронзовая жаровня, и поднимающийся от углей жар заволакивал извивающимся маревом обескровленное лицо нерегиля. Тот лишь покачал головой – и отставил так и не пригубленную чашу.
– Да что с тобой, братишка? – снова рассердился Хасан. – Сейчас время радоваться, а не печалиться. Судьба не дала нам стать врагами, и мы снова сражались щитом к щиту! Разбили неприятеля! Изменники схвачены, их войско рассеяно! Не обижай удачу кислым видом – слышишь, братишка?
Но Тарик упрямо мотнул головой:
– Этот поход… он с самого начала не задался. Я не понимаю почему…
Хасан расхохотался – искренне и громко:
– Да ты, я смотрю, избаловался мгновенными победами! Халиф Умар ибн Фарис осаждал столицу два года, пока не подавил прошлый мятеж Зайядитов!
– Старый Тахир ибн аль-Хусайн погиб… Хороший был полководец. И верный… А в руки мне попали совсем не те люди…
– Они никогда не выдают тело того, кого провозгласили тайным имамом, – покачал головой ашшарит. – Никогда. И чем тебе не те люди ибн Казман и ибн Бакийа? Племянник вазира бросился на меч – да простит его Всевышний! – но эти-то двое у нас в руках! Разве не кажется тебе достойным удивления, что дважды предавший халифа ибн Казман примет смерть, которую его отец измыслил для главного вазира?
Тарик брезгливо сморщился:
– Да уж, вы, ашшариты, горазды на выдумки… Впрочем, я еще в Куртубе говорил, что этого юнца незачем миловать, – ибо он все равно обратит оружие против нас. Оказалось, я был прав.
Хасан молча кивнул. Тогда, на приеме у халифа, он промолчал – но в глубине души согласился с оравшим перед троном Аммара ибн Амира нерегилем. Оставлять мятежников в живых – все равно, что оставлять тлеющими угли костра в сухой степи. Мятежи щедро
В косяк двери, скрытой висевшим в проеме ковром, поскреблись.
– Войди, Самуха.
Под ковер прополз мальчишка из джунгар, которого Тарик поймал тогда на улицах Мурэна. Юный невольник почтительно припал к толстым хорасанским коврам, щедро покрывавшим весь пол просторного покоя.
– Говори.
– Голубь из столицы, сейид. С посланием от Саида аль-Амина, вольноотпущенника эмира верующих.
Нерегиль оставил способного молодого ханетту с тысячей воинов в качестве Левых дворцовых гвардейцев.
– Дай сюда.
Мальчик быстро подполз на коленях к нерегилю, снова прижался лбом к ковру и почтительно протянул господину деревянный поднос с крошечным свитком. Нерегиль взял его, развернул и углубился в чтение. Хасан, покручивая ус, думал, что ибн Худайр наверняка уже знает то же самое. Один он, ибн Ахмад, остался не у дел – и в полной безвестности. Впрочем, таков удел воина – узнавать все последним и делать то, что тебе приказывают.
Впрочем, пока ему жаловаться не на что: аль-Кадиры славились богатством, а казну предпочитали хранить в горных замках, считавшихся неприступными. Теперь их золото досталось войскам Тарика и Хасана.
Ибн Ахмад снова поглядел на гулямчонка, разливавшего вино. Как его звали – Зариф? Почувствовав взгляд, мальчик покраснел. Хасан посылал ему подарки и письмо с нежными стихами, но Зариф все вернул. И написал, что не хочет переходить к другому господину. Что ж, в книгах наставлений написано, что, если возлюбленный хранит верность хозяину и не желает продажи, ревновать и настаивать бесполезно – сердцу не прикажешь…
Так что пора возблагодарить Всевышнего за ту помощь, что Он уже послал, – к Хасану вовремя пришли сведения о разгроме войска братьев Умейядов в столице. Ибн Ахмад воздержался от опрометчивых и поспешных действий и отступил. А потом Всевышний снова помог: Хасан узнал, что от молодого Ибрахима бегут люди из страха перед нерегилем. Эмиры соседних крепостей прислали к ибн Ахмаду послов с богатыми дарами и обещаниями выплат золотом, если он вступится за них перед Тариком. И Хасан, подумав и все взвесив, перешел на сторону сумеречника и вступился перед нерегилем за этих благоразумных людей. Тарику он объяснил свое решение ненавистью к зайядитской секте – самийа не понял бы правды. И не принял бы ее – Тарик презирал золото и слабость людей к золоту. А так всем вышло благо от Всевышнего – и нерегилю, и Хасану, и эмирам крепостей.
Меж тем Тарик окончил чтение письма и поднял глаза. Жестом отпустил Самуху. И красавчика-кравчего. А когда ковер за мальчиками упал, тихо сказал:
– Я возвращаюсь в столицу, Хасан. На Шамаху тебе придется идти одному. В Мадинат-аль-Заура восстание. Какой-то зайядитский проповедник привел целое войско сумасшедших людей. Они встали лагерем под стенами Баб-аз-Захаба и осадили дворец.
– Чего они хотят? – аж привстал Хасан.
– Они объявили основателя династии Аббаса ибн Али… – тут нерегиль быстро сверился с бумажкой, – …хакиком. Это что, о Хасан?