Ясень
Шрифт:
Те, с чьими спал, примолкли, поскольку Берута боялись. Но другие орали за двоих.
— Да это и не они!
— Так Герсан ведь дочку свою признал?
— И не дочка она ему! Оборотни!
— Лжа! — Герсан вскочил. Его едва удержали. — Что я, дочки собственной не знаю?
— Сами вы оборотни! — выкрикнула Леська. Стражник замахнулся было, но, глянув на Велема, опустил руку.
— Ряду оскорблять?! — взвизгнул старшина кузнецов.
— Тише, почтенный Старим, тише, — пробасил Берут. — Ряда не обижается. Тут поважнее дела. Как докажут они, что и впрямь
Все замолчали. И тут, неожиданно для ряды, заговорил сотник Явнут:
— Да простят мне честные старшины, что говорю, не испросив разрешения. Человек я военный, хитростям торговым не обучен, однако малым своим разумением знаю: ежели воин твердит, что убил вражеского вождя, то повинен он доставить доказательство — оружие, пояс либо еще что. Так велите этим, пусть докажут. Зуб драконий принесут, разве.
Когда сотник подал голос, рядные скривились недовольно, но по мере того, как он говорил, лица их прояснялись.
— Доброе слово молвил, Явнут, — сказал Берут. — Кто-нибудь из них и пойдет. Ну, вот хоть этот здоровила, — он кивнул на Велема. — Ему, видать, все нипочем.
Велем поднялся, не зная, обижаться ему на этакие слова или радоваться.
— А с ним кто? — спросил с опаской Радовит, оглядев Велема. — Сбежит ведь!
— Явнут и пойдет, — спокойно ответствовал Берут. — И еще двоих стражей возьмет.
Явнут поморщился: день в хлопотах, да еще и ночью невесть куда бегай.
— А мы здесь будем ждать, — заключил Берут. — Все!
Старшины заворчали недовольно. Герсан подошел к Беруту:
— Дозволь, почтенный, дочку домой забрать. Не сбежит она, ручаюсь, явится, как велено.
— Которая твоя? — Берут зорко оглядел Избранных. — Эта? Ну, пусть идет — под твое ручательство.
Герсан подошел:
— Наири…
— Не пойду я, — перебила она. И пояснила мягче: — Одна, безо всех, не пойду. Не могу.
— Всех не пущу, — сказал, как отрезал, Берут.
Герсан вздохнул, опустил голову:
— Пусть так.
Старшины сидели тесным кругом у стен, пыхтели и потели в своих меховых уборах, но шуб не скидывали и степенства не теряли. Старшинский круг замыкался помостом под кручеными столбами, где зевали и маялись в дубовых креслах рядные. За спинами у них тоскливо стыли вежевые стражи с уставленными в свод бердышами…
В слюдяных оконцах отражался свет походен, сажей тянуло по сине-золотым потолочным росписям. Почти позабытые Избранные маялись у двери, на краю лавки, а то и на полу. Привратники не сводили с них глаз.
Время не двигалось. Кто-то из старшин уже клевал носом, кто-то даже похрапывал, порой вскидывая голову и заполошно оглядываясь. Стражники сонно щурились на огонь.
Избранные тоже задремали. Спали, обнявшись, Мирна и Леська; всхлипывала во сне Флена; дремали, привалившись к стене, Гент, Лаймон и Ратма. Только Гино и Наири перешептывались, с тревогой поглядывали на Керин. Она спала, поставив между колен меч, пальцы слабо вздрагивали на рукояти.
Двери распахнулись неожиданно. От сквозняка всколыхнулся огонь
Шум пронесся по зале, не успев перейти в осмысленные слова. Рядный начальник стукнул посохом. Его звучный голос прогудел:
— Велем, посланный за драконьим зубом, ты вернулся. Где твои доказательства?
Велем шагнул к помосту, и старшины вытянули головы. Избранный опустил ношу на пол и не спеша развернул. И тогда они крикнули и отшатнулись: коричневая, в пятнах засохшей крови голова лежала на плаще — смердящая, с остекленелыми выраченными глазами и зубами, изогнутыми и длинными, как ножи.
— …з-зу-б-б… — выдавил Берут.
— Да я бы рад, — пробасил Велем, в уголке рта пряча улыбку. — Только, милостивый господине, зубы крепко сидят. Пощупайте.
И нагнулся, точно намереваясь вручить голову рядному.
На миг померещилось, что старшины полезут под лавки, Берут замахал руками: убери!
— Так вы ж сами просили, — уперся Велем. — Доказательство…
Избранных разобрал смех.
— Мы верим, верим! — заторопились рядные. — Вы Избранные! Вы дракона убили! Убери только…
— Ну, то-то, — сказал Велем строго и завернул голову в плащ. — Придвиньте скамью, парни. Говорить станем.
Глава 6
Слово свидетеля. Наири.
Я подтащила кресло к кровати, чтобы быть поближе. Хоть и постаралась сделать это как можно тише, но все равно чуть не разбудила: ее брови дрогнули, и по лицу будто пробежала быстрая тень. Затаив дыхание, я оперлась о спинку кресла и смотрела на ее лицо.
Никогда еще не видела такого лица. Я могла бы смотреть на него часами. Когда она лежала так, с закрытыми глазами, чуть заметные тени на скулах, сомкнутые губы, высокий чистый лоб — так вот, она была неподвижна, а лицо ее жило, подрагивало, как вода под ветром, мелкие морщинки набегали на лоб и исчезали, нетерпеливо дергался краешек рта, и настойчиво билась на виске синеватая жилка. Потом брови вдруг сдвинулись, резче стала складка между ними, что-то скорбное мелькнуло в опущенных уголках губ. Может, ей привиделось тяжкое?
Я знала, что не могу смотреть на нее безнаказанно: рано или поздно она чувствовала мой взгляд и просыпалась. Так случилось и сейчас. Ресницы задрожали, взлетели вверх, и знакомый золотой взгляд обжег меня. Я никак не могла к нему привыкнуть. Тысячи выражений мгновенно промелькнули по ее лицу, перетекая друг в друга, и исчезли, осталась одна легкая улыбка.
— Ты уже встаешь? — сказала она. — Тебе лучше?
— Мне хорошо, — ответила я и села в кресло, чтоб ей не надо было напрягаться, глядя на меня. Это было для меня вовсе ново — смотреть в глаза при разговоре: в Ситане, где я воспитывалась, такое было не в обычае. Сейчас я заново училась говорить, как заново училась жить. Благодаря ей.