Ящик водки. Том 2
Шрифт:
— А как ты оцениваешь фигуру Ярузельского? Я, например, очень позитивно. Он ввел военное положение исходя из принципа «Если этого не сделаю я, то сделают красные…» И потом он более или менее держал страну в узде. А она ведь могла пойти вразнос! При Ярузельском появилось правительство Мазовецкого, которое начало реформы, — и только после этого к власти пришел Валенса. Только после того, как все необходимые решения были приняты! И на Валенсе не висела ответственность за освобождение цен, за обесценивание вкладов, — все на себя взял Ярузельский. Это то, что должен был перед уходом сделать Горбачев! А он переложил на Ельцина… Понимаешь, о чем я говорю? Это была трагическая и очень
— Тогда, в дни военного положения, мне Ярузельского хотелось удавить. Я думал — надо больше свободы, еще больше, «Солидарность» — главней всех! Только она! Но сейчас я иногда думаю о том, что на площади Тяньаньмынь было задавлено значительно меньше людей, чем в войнах на территории бывшего СССР.
— Да один Нагорный Карабах чего стоит! А еще Сумгаит, и Баку… Одни они перекрывают всю Тяньаньмынь.
— Может, китайцы правы? Похоже, таки правы…
— Значит, ты тогда не воспринимал Ярузельского как позитивную фигуру?
— Тогда — нет. Но время то я помню. На меня так сильно действовали все те польские дела! Я даже польский язык выучил! Ну, не в полный рост, а на таком уровне, чтоб газеты читать и болтать о том о сем.
— За великий польский гонор?
— Выучил, не зная, что я туда после поеду, что там у меня даже родня заведется какая-то.
— Скажи, у поляков отношение к хохлам такое же, как к русским, или другое?
— Да такое же, думаю. Тоже было много неприятных переживаний — запорожцы немало порубили ляхов и пожгли их городов. Во времена Тараса Бульбы в ходу же был такой взгляд, что католик — хуже собаки… Ну вот. Приехал я в Польшу. В 88-м там про «Солидарность» говорили шепотом и с оглядкой. Говорили — вон, смотри, Малгожата была в «Солидарности», забастовки организовывала, но только ты никому не говори. Тогда, кстати, поляки считались главными фарцовщиками Европы, их за это козлили. И я говорил: подождите, вот русским откройте границы, посмотрим, какими они станут челноками!
Я там думал — ну, хоть пива в Варшаве спокойно попью… Но бегать за ним приходилось, как по Москве. И еще вот что меня удивило: полицейские были с дубинками. Это коробило. И вызывало в памяти карикатуры про Родезию, из «Правды». Ну, что же, они людей будут бить этими дубинками?!
— А щас…
— Ну… «Не может быть такого у нас», — думал я. Аналогичный шок у меня после был, в Израиле. Я удивлялся: отчего полиции нет на улицах? Да вон они, говорили мне, на каждом шагу! Где? Вот эти, на бронетранспортерах, в бронежилетах и касках, с пулеметами — это же армия. Нет, говорят, это не армия, а обыкновенная полиция… Это и есть наша полиция… То есть такая эволюция свободы: советский мент без оружия, в белой рубашке — далее польский с дубинкой — после израильский с автоматом и в каске — ну и дальше мы уже влились в мировой процесс и перестали чему бы то ни было удивляться.
— А я когда в Чили в 91-м году был, меня тоже неприятно удивили полицейские с автоматами. Как, зачем?
— Я тебе завидую, что ты тогда съездил в Чили, с Пиночетом встретился…
— Как раз тогда Пиночет выборы проиграл…
— Вот и с Латвией та же херня. Я вот недавно был в Риге, выпил там бальзама из горла на лавочке и пошел в музей оккупации (1940 — 1991). И устроил там дискуссию с латышами: «Мы вам все дали и вас на волю отпустили, а вы теперь выебываетесь. Ни здрасьте, ни спасибо — ни хера». Так вы, говорят, нас ссылали! Я им возражал — латыши первые начали, это латышские стрелки большевиков к власти привели, а потом эти же большевики стали разных прибалтов ссылать… Глупо обижаться.
А
— Да ничего мы не про…ли! Ну, что мы про…ли? Помнишь, была пословица «Все, что есть у латыша, — хер да душа».
— А то. «Какие у латыша вещи — хер да клещи».
— Да. Это все время была самая никчемная и бестолковая нация.
— Во. А мы им отдали все, что построили. И радиолокационную станцию даже.
— Да на хер нам эта станция!
— Ничего себе! Мало ли что… И, кроме того, ее можно, как ты любишь, сменять на что-нибудь.
— А они скажут: «Мы у вас в лагерях сидели, в сталинских, и поэтому вы нам верните все или постройте взамен». А мы им говорим: «Вот станция, берите!» И они взяли. Кто кого наебал, мы их или они нас? А еще я тебе объясню, что Латвия никогда не имела собственной государственности.
— Она была под вами, под немцами, как известно.
— Да. Вплоть до Петра Первого. И до Анны Иоанновны, курляндской герцогини. Сначала там был Тевтонский орден, а Рига — его столицей. Потом он развалился, и потихоньку возникли разные немецкие остзейские княжества, которые так или иначе тяготели к Пруссии. А потом пришел Петр и завоевал все это. Они сначала были сателлитами, а потом их включили в состав Российской империи.
— Как вот у русских мордва, так у немцев были латыши?
— Да. Совершенно верно. Латыши жили в основном в деревнях, были крестьянами и работали на немцев. А в 1918 году немцы в соответствии с Брест-Литовским договором (его Троцкий подписал) забрали эту территорию. Далее в 18-м году кончается Первая мировая война. Немцев оттуда выгоняют. Не отдавать же территорию Советской России! И так на освобожденных от немецкой оккупации землях в отсутствие претензий России возникают независимые прибалтийские государства. И в итоге вся эта их государственность длилась двадцать лет — с 18-го по 39-й год. Все!
Потом при Советах для того, чтоб держать прибалтов в рамках, устроили там такую квази-Европу. Дали послабления, хутора разрешали держать и так далее. Мы до хера туда инвестировали, при том что они плохо работали и много пили, латыши-то. А теперь мы с себя этот хомут сняли, и пускай теперь Европейское сообщество их кормит.
— А вот американцы бы их не отпустили, с землей, а в резервацию бы, как индейцев, и чтоб они отрабатывали фольклорную тематику, за бабки.
— Нет у меня желания никого в резервацию загонять. А пускай они сами себя попробуют прокормить! Вот мы им сейчас перекрыли кислород, Сема Вайншток («Транснефть») перестал нефть качать через Вентспилс — и они уже заверещали, херово им стало. А европейские братья не шибко им стремятся помогать.
— Да, у них там все бедно как-то.
— Уровень бизнеса — абсолютно кооперативный. Никто не стремится никуда инвестировать.
— То есть у них бабок хватает купить иномарку — их полно на улицах, — и все?
— У их предпринимателей? Ну да. На машину ведь несложно заработать. А на большее они неспособны.
— Значит, ты доволен, что они отделились?
— Да. Да!
— А мне как-то обидно — по старой памяти.
— Я не могу понять — откуда это в тебе?
— Не знаю сам. Может, я до какой-то степени обрусел? И мне привились какие-то великорусские штучки — вот, империю типа жалко… Хотя — хохлам она уж никак не была родная.