Ящик Пандоры
Шрифт:
– Нет, – мотанула головой Медея, – я хочу умереть… Если можете, позвоните Саре, пусть она приедет с детьми… О господи, за что такое наказание? – Она мутным взором оглядела свой обшарпанный, с давно облупившейся краской дом и взмолилась: – Будь ты проклят, в тебе одни только несчастья… – Это она о неживотворящем, морально и физически одряхлевшем своем жилище. Однако Дарию это не понравилось, и он сказал, сметая с фразы всякую слабину:
– При чем тут дом, если люди сами ослепли и не видят, куда ступают… Впрочем, может, и дом виноват, ибо в нем исчезало время, флоксы увядали раньше срока, и смерть является, не спрашивая нас… А где Конкордия, почему она не с
– Сегодня ее смена, и я бы не хотела, чтобы она видела меня в таком состоянии… Но я сейчас справлюсь, пойду к себе и буду продолжать жить…
– И мы пошли, работы много, – Дарий, взяв Пандору за руку, повел за собой. За порогом сказал: – Теперь будут новые поминки, новые девятины и сороковины… Все противно, и верно заметила Медея, что наш дом проклят…
И все вокруг заледенело мертвым отчуждением: по лестнице не слышались шаги, в коридоре – кашля Григориана, наверху – шаркающей поступи Легионера. И, чтобы побыстрее отойти от печали и великой неопределенности, которая обязательно приходит вместе со смертью, Дарий с мольбертом отправился к морю. Подальше от мерзкой повседневности. С ним – и Пандора. Осунувшаяся, очень далекая от вчерашнего своеволия, потухшая, но по-прежнему несущая в себе красоту предвечернего облака…
Стояла переходная пора, когда лето еще не отбыло навсегда, а осень только-только выгребалась на берега Леты. И это дивное состояние Дарий постоянно фиксировал и пристрастно детализовал его на спектры, тона, оттенки… И сосны, и рябины, и верба с ивой уже нахохлились, подрумянились зрелым увяданием и как бы выражали полную солидарность с притухшим морем, заснувшими маяками и косым полетом редких чаек. И эту взаимоувязанную палитру он во что бы то ни стало должен изобразить… Впрочем, никто никому ничего не должен… А жаль…
Жизнь продолжалась (а кто будет с этим спорить?), но кисть художника ни в какую не желала это утвердить уверенным, одухотворенным мазком. Убедившись в полной своей несостоятельности, Дарий собрал мольберт, и они отправились домой. По дороге зашли в кафе и выпили сухого каберне. Когда на душе полегчало, Дарий закурил и, уставившись в окно, долго глазел на мужчину, старающегося подняться с лавки. На нем была старая черная шляпа и такой же старый, неопределенного цвета плащ, какие носили в шестидесятые годы. Он пытался с помощью трости привстать с лавки, но трость скользила на опавших листьях, попробовал опереться рукой о спинку скамейки, но рука тоже бессильно соскальзывала, и мужчина обреченно возвращался на лавку. Старость и одиночество тянули его вниз, не позволяя человеку исполнить святой долг всякого живущего – подняться и идти вперед… И эта борющаяся с земным тяготением затрапезная фигура напомнила ему Элегию, когда та в свои еще не старые годы мучительно страдала от незаживающих трещин в позвоночнике. Ему стало тоскливо и потянуло домой, в атмосферу, где еще витали атомы испарившейся любви.
Когда они с Пандорой перешли дорогу и вступили под сень козырька, Дария вдруг охватил страх, ему показалось, что козырек как-то опасно обвис, набух сыростью, и даже как будто слышался скрип разъезжающихся балок, и вот-вот он должен рухнуть… И художник, взяв Пандору под руку, быстро увлек ее на другую сторону улицы, что вызвало у нее протест и она сказала:
– Я для тебя словно марионетка, куда хочешь, туда и дергаешь.
– Извини, мне показалось, что этот козырек как-то нехорошо к нам относится.
И наступил вечер, который не принес ничего обнадеживающего жильцам Сиреневой улицы. Лаура все еще была в больнице у Айвара,
Глава двенадцатая
И через два дня… Утром…
Когда Дарий после подъема пошел умываться, на полке, где хранятся зубные щетки, паста и его бритвенный станок, он увидел терку для ног, которой Пандора чистит пятки, и открытый флакончик с краской для ногтей. Значит, прихорашивалась, а Дарий знал, в каких случаях она особенно тщательно чистит перышки. И он дал себе задание: при первой же свободной минуте нагрянуть к ней на работу и провести тихую разведку. А пока его ждал Флориан, который уже дважды звонил и спрашивал, во сколько они отправятся за красками.
А когда съездили в магазин и когда Дарий лишний раз убедился в занудливости и въедливости Флориана, он пожалел, что так мало запросил за роспись. Несколько банок краски они занесли в детскую, после чего Дарий принялся на левой от входа стене делать набросок будущей картины. Конечно, проще было бы взять эпидиаскоп и с его помощью перевести картинки из книги сказок Андерсена на подготовленную стену. Так он в былые времена делал с наглядной агитацией, чтобы ускорить процесс и чтобы в более правильных пропорциях выглядели портреты вождей мирового пролетариата или тела мускулистых и вместе с тем очень по-социалистически обаятельных тружеников села, доменных печей, токарных, прядильных, мотальных, револьверных, ткацких и др. станков, что потом вызывало восхищение у членов приемной комиссии и очень положительно отражалось на гонораре художника. И совсем не отражалось на производственных показателях того или иного колхоза. Но с тех пор много воды утекло в большие реки, а из них – в ближайшие озера и заливы, откуда она опять же растеклась по большим и даже великим морям и океанам. Но худнавык его не убавился и даже наоборот – отточился, утончился, стал чуток ко всему никчемному, что так гниюще воздействует на физиологию художника. Если, конечно, он истинный, а не бутафорский живописатель.
Дарий работал у стены до четырех часов, причем только с одним перекуром, и работа доставляла ему несказанную увлеченность. Он чувствовал себя в своей старой, хотя и с трещинами, но премилой тарелке. Ему даже казалось, что, выйдя из помещения, он увидит разбитую до основания сельскую дорогу, тарантас с колхозной клячей, которая везет три десятка бидонов на соседний молокозавод. И с взгорья, на котором расположен Дом культуры, откроется превосходнейший пейзаж среднерусской полосы, с желтыми нивами, застывшими на них комбайнами, стогами сена и бесконечными рощицами серой ольхи, горделиво возвысившимися тополями и сонмом кудрявых березок…
…Однажды к нему зашел Флориан и, задав идиотский вопрос: «Как идут дела?» – удалился к себе, что вызвало у Дария полнейшее удовлетворение, поскольку он не терпел зрителей и был снисходителен лишь к деревенским детям, которые с ребяческим любопытством, бывало, заглядывали в клуб и, пять минут поболтавшись у его стола, куда-то улетучивались. Потом он с ними встречался у речки, где иногда удил рыбу, или возле купальни, где тоже иногда позволял себе побарахтаться в сельской (с осокой и раками) речушке…