Ярость
Шрифт:
Его глаза, такие ясные, такие уверенные в себе, четко видящие цель, — глаза политика.
Пятью минутами раньше звук шагов меня бы порадовал, вы понимаете? Пятью минутами раньше я бы эти шаги только приветствовал, положил бы револьвер на стол, поднялся бы им навстречу, может, бросив прощальный взгляд на людей, которых оставлял за спиной. Но теперь эти самые шаги испугали меня. Я боялся, что Филбрик принял мое предложение, что он пришел, чтобы нарушить естественный ход вещей и не дать довести дело до конца.
Тед Джонс скалился.
Остальные ждали, не сводя глаз
Тень легла на панель из матового стекла. Я еще выше поднял револьвер, положил палец на спусковой крючок. Уголком правого глаза я видел, как класс, затаив дыхание, следит за мной, словно смотрит новый фильм о Джеймсе Бонде.
Из моего горла вырвался сдавленный хрип.
Дверь открылась, вошла Ирма Бейтс. Огляделась, ее явно не радовало, что на ней скрестились все взгляды. Джордж Йенник загоготал:
— Догадайтесь, кто придет к обеду.
Никто его не поддержал, шутка показалась смешной только Джорджу. Остальные просто таращились на Ирму.
— Чего вы так на меня смотрите? — раздраженно бросила она, держась за ручку двери. — Людям приходится справлять естественную нужду. Разве вы этого не знаете?
Она захлопнула дверь, прошла к своему столу, села.
До полудня оставалось несколько минут.
Глава 28
Френк Филбрик вышел на связь в точно назначенное время. В полдень раздался щелчок. И пыхтел он не так сильно, как раньше. Может, хотел успокоить меня. А может, решил воспользоваться моим советом. На свете всякое случается. Бог знает.
— Декер?
— Здесь.
— Слушай, это был случайный выстрел. Один из моих людей из Льюистона…
— Давай не будем об этом, Френк. Ты ставишь в неловкое положение меня и тех, кто сидит сейчас передо мной. Они все видели и понимают, что к чему. Если у тебя в голове больше одной извилины, а я думаю, это так, тебе, наверное, и самому противно такое говорить.
Пауза. Возможно, он успокаивал нервы.
— Ладно. Так чего ты хочешь?
— Совсем ничего. Все выйдут отсюда в час дня. Ровно, — я взглянул на настенные часы, — …через пятьдесят семь минут. Без задержки. Я это гарантирую.
— Почему не сейчас?
Я оглядел всех. Они смотрели на меня. Мы словно заключили контракт, скрепленный чьей-то кровью.
— Есть у нас одно дельце, — ответил я, тщательно подбирая слова. — Нам надо его закончить.
— Какое?
— Тебя это не касается. Но мы все знаем, о чем речь.
Ни в одной паре глаз я не заметил недоумения. Они знали, это точно. Оно и к лучшему, значит, удастся сэкономить время и силы. Я уже чертовски устал.
— Теперь слушай внимательно, Филбрик, — продолжил я, — чтобы потом никто не заявлял, будто чего-то недопонял, когда
— Не пойдет, Декер. — Голос его звучал очень решительно.
Я присвистнул. Ну что за человек! Говоришь ему, говоришь, а он опять за свое.
— Когда же до тебя дойдет, что парадом командую я? — спросил я его. — Шторы будет опускать кто-то другой, Филбрик, не я. Поэтому, если ты отдашь приказ стрелять, можешь пришпилить свою полицейскую бляху на задницу и распрощаться с ними обеими.
Нет ответа.
— Молчание означает согласие, — с наигранной веселостью продолжил я. — Я не собираюсь подглядывать за вами, но и вам не советую суетиться. Если попытаетесь пойти на штурм, кое-кто из моих одноклассников может пострадать. Если будете сидеть тихо, все выйдут невредимыми, а ты останешься тем самым бравым полисменом, каким все тебя знают. Как насчет этого?
Долгая пауза.
— Будь я проклят, но ты действительно свихнулся.
— Как насчет этого?
— Откуда мне знать, что ты не передумаешь, Декер? Вдруг ты перенесешь срок на два часа? На три?
— Как насчет этого? — не отступался я.
Вновь пауза.
— Хорошо. Но если ты причинишь вред кому-нибудь из детей…
— Ты лишишь меня звания юного зенитчика. Я знаю. Уходи, Френк.
Я чувствовал, что ему хочется сказать что-то приятное, ласковое, может, даже остроумное, произнести слова, которые прославят его в веках, к примеру: «А не пойти ли тебе на хрен, Декер?» или «Засунь, сам знаешь что, себе в задницу, Декер», но он не решался. В конце концов в классе сидели молоденькие девушки.
— Час дня, — повторил он, отключил аппарат внутренней связи, а мгновение спустя уже шагал по траве.
— Какие новые грязные фантазии мы помастурбируем теперь, Чарли? — все еще скалясь, спросил Тед.
— Почему бы тебе не помолчать, Тед? — осведомился Хэрмон Джексон.
— Кто опустит шторы? — спросил я. Поднялось несколько рук. Я кивнул Мелвину Томасу. — Только не суетись. Они скорее всего нервничают.
Мелвин не суетился. Медленно, одну за одной, опустил парусиновые шторы. Класс погрузился в полумрак. В углах сгустились тени, похожие на голодных летучих мышей. Тени эти пугали меня.
Я повернулся к Танис Гэннон, которая сидела ближе всех к двери.
— Тебя не затруднит зажечь свет?
Она застенчиво улыбнулась, прямо-таки как дебютантка бала, встала, шагнула к выключателям. Чуть позже класс залил холодный свет флюоресцентных ламп, который нравился мне ничуть не больше теней. Я жаждал солнечного света, синего неба, но ничего не сказал. Чего зря сотрясать воздух. Танис села, аккуратно расправив юбку на коленях.
— Воспользовавшись фразеологией Теда, есть только одна фантазия, которую мы должны помастурбировать вместе, вернее, две половинки одного целого, если взглянуть с другой стороны. Это история мистера Карлсона, нашего преподавателя химии и физики, история, которую старине Тому Денверу удалось скрыть от газетчиков, но которая, как пишут в книгах, останется в наших сердцах.