Ярость
Шрифт:
Лейтенант Цыплаков, командир головного танка, всматривался в пыльный горизонт до рези в глазах. Непонятно, но танки «зеленых» должны появиться с северо-востока, а они идут с северо-северо-востока, и строй их несколько странный…
Внезапно в наушниках сквозь треск и хрипы пробился строгий начальственный голос командующего бронетанковыми силами:
– Приказываю всем оставаться на местах! К нам прибыли союзники. Генерал Кречет арестован. Власть перешла в руки Временного комитета, созданного из депутатов Думы и силовых министров.
Лицо водителя было землистого цвета. Стрелок смотрел остановившимися глазами на командира. Цыплаков стиснул зубы:
– Переворот!
– Кречету конец, – бросил водитель.
– И реформе, – сказал радист мертвым голосом. – Это все из-за реформ.
Из пыльного облака выдвинулись танки. Шли неторопливо, на средней, даже медленной скорости, словно опасались мин или ловушек. Их приземистые корпуса разительно отличались от привычных, с которыми сжились за годы службы. В них чувствовалась не столько мощь, сколько уровень другой жизни, ибо все заметили антенны, с помощью которых американские танкисты переговариваются и получают любую информацию прямо через спутники, красные носы множества ракет, как противотанковых, так и противовоздушных, а также класса «земля – земля».
Даже перекатывались через валуны плавно, встроенные компьютеры мгновенно просчитывают малейшие неровности впереди и ведут танки так бережно, что там, внутри, в руке водителя не шелохнется бокал с охлажденным вином.
– Американцы, – бросил Цыплаков снова. – Американцы…
Все трое смотрели на него отчаянными глазами. Он едва не заплакал:
– Но что мы можем? У нас холостые заряды! По всей армии холостые! И у «синих», и у «зеленых»!
В мертвой тишине все чувствовали свое полнейшее унизительное бессилие. На миг командир почувствовал, что такое же унизительное бессилие Кречет ощущает, когда НАТО придвигается к границам России.
– Они уже здесь, – сказал он тихо. – Псы-рыцари…
Он не успел додумать мысль до конца, когда мотор взревел, танк шелохнулся. У водителя лицо стало строже, он стал похож на своего деда, погибшего под Курском. Он стал даже красивым, хотя оставался таким же прыщавым, с задранным, как у поросенка, носом.
– Командир… они топчут нашу землю. Это враги.
– И не быть нам с честью, – ответил он, – а быть нам с американцами.
– Под американцами, – поправил снизу водитель.
Командир включил связь, крикнул в микрофон:
– Всем-всем! Танк двести первый… Прощайте, друзья!
В тот же миг под ним взревел разбуженный исполинский зверь. Их прижало к спинкам сидений. Танк понесся на бешеной скорости, никогда еще они не включали форсаж, на котором тяжелый танк обгоняет легковые автомобили. Их даже не трясло, танк проносился над камнями и кочками, как глиссер по воде, а впереди угрожающе быстро росли вражеские танки.
В микрофоне слабо пропищало:
–
– За Россию, – ответил командир. Он чувствовал, что сейчас он уже не тот человек, который кололся, воровал у отца деньги, подставил друзей, и что если он остался бы жить, то уже никогда бы, никогда…
– Двести первый! – надрывался голос. – Двести первый!
– Я – двести первый, – ответил Цыплаков чистым ясным голосом. – Мы твои, Россия!
Командующий закричал так громко, что могли услышать все в танке:
– Танк двести первый!.. За невыполнение приказа… все пойдут под военный трибунал!
– Да, – ответил Цыплаков, он чувствовал дрожь в голосе, но это был не страх, а непонятный ему еще восторг, – но высший трибунал – Бог… – Танк тряхнуло, больно прикусил язык и даже щеку, подумал, выкрикнул: – А мой Бог – Россия!
– Музыка? – вдруг вскрикнул стрелок.
Командир стиснул зубы, высматривая вражеский танк, и вдруг в самом деле услышал… или словно бы услышал странную музыку, суровую и печальную, что неслась сверху, словно бы с небес, хотя он знал, что небо безоблачное.
– Музыка, – крикнул он хрипло. – Музыка!
Музыка звучала все громче, он слышал победные крики крылатых дев, лязг мечей и свист стрел, ржание коней, звон мечей и стук стрел о щиты.
Впереди в сотне метров вырастал огромный американский танк, похожий на слиток металла, с округлыми краями. Командир успел подумать, что сейчас там, внутри, сидят в комфортабельных креслах, там кондишен, они пьют пиво и насмехаются над русскими, что скорчились в своих танках, как сардины в консервных банках.
Рядом что-то закричал радист, внизу кричал водитель, но это был не крик страха, а ярости, жажды скорее добраться до врага, сокрушить, вбить в землю, расплескать их мозги по кабине с мягкой изоляцией от ушибов…
Американский танк в последний момент, наконец-то поняв, в ужасе сбавил ход, попытался отвернуть. В наушниках верещало, слышались уже и другие панические голоса. Цыплаков в веселой ярости, задыхаясь от непонятного восторга, подался вперед, торопя танк, сердце стучало быстро и мощно, он чувствовал счастье, ликование, успел подумать, что то же чувствовали его далекие предки, когда с мечами в руках прыгали на чужой берег через борта драккаров…
Страшный удар, от которого заложило уши, прокатился над полем. Чужой танк был отброшен, но теперь это был не танк, осталась сплющенная глыба металла, огромная и нелепая, из которой полыхнуло короткое пламя, раздался мощный взрыв, во все стороны ударили багровые струи огня, к небу взвились черные страшные клубы дыма.
Командир танка двести тринадцать вскрикнул:
– Ах ты, Серега… На этот раз ты меня опередил!
Танк задрожал, начал медленно выкатываться вперед. Водитель вскинул лицо, в глазах стояли слезы, но губы кривились в странной улыбке. Он почти прошептал, но командир услышал: