Ярость рвет цепи
Шрифт:
Посадка получилась относительно мягкой.
Курт замер, приоткрыв пасть. Обзор уместился в тонкой щелке между век — волк видел древнюю кладку, сточную дыру и часть решетки. Дверь, впрочем, ему видеть не требовалось. Если постараться, то, как Курту казалось, он мог бы услышать, как на потолке перемещаются влажные капли.
Одна за другой они капали в вечность.
Секунды лениво собирались в минуты. Те, набухнув огромными жирными мешками, еще какое-то время колыхались на пуповинах, прежде чем сорваться в свободный полет, а затем разбиться о голову волка с влажным хлопком. Все эти картины рождались
С потолка успели упасть около дюжины больших и жирных минут, прежде чем раздались шаги.
Они приближались со стороны запертой двери и словно бы сверху, ввиду чего волк заключил, что кто-то спускался по лестнице. Курт, впрочем, и прежде подозревал, что заточен в подземелье — главные атрибуты были налицо (кроме, пожалуй, скелета в оковах да жутковатого вида инструментария, развешанного по стенам).
Шагало несколько пар ног — по меньшей мере, три.
Затем остановились. В замок вставили ключ, послышался скрежет.
Курт с трудом подавил зловещий оскал. Он все сделал верно. Еще немного, и он окажется на свободе. ЕЩЕ немного…
Дверь распахнулась. Петли были смазаны не в пример лучше замка.
Внутрь вошли какие-то люди, сделали несколько шагов и остановились — трое. Ноги шагали неспешно и грузно, что говорило о изрядном весе их хозяев. Это подтверждалось и тяжелым дыханием, перемежавшимся громким сопением. Пахло потом, жареным луком и виски.
В очередную скважину вставили ключ — на сей раз это была дверь, оборудованная непосредственно в решетке. Раздался тихий скрип. Ключ провернулся в замке. Щелкали, соприкасаясь, механические части. Курт, казалось, почувствовал запах машинного масла. Наконец все затихло, но дверь отчего-то не спешила открываться.
Курт приготовился к прыжку.
Он приготовился вскочить на ноги в какую-то долю секунды броситься к двери и… рвать, калечить, убивать. Он почти почувствовал, как зубы вонзаются в чью-то шею, рвут гортань и сухожилия… Когти пронзили кожу, терзают рыхлые внутренности…
— Эй, волчонок! — раздалось со стороны двери. Курт вздрогнул. Обращались, естественно, к нему.
— Да, ты, на полу! Хватит притворяться. Мы знаем, что ты в порядке. — Говоривший хмыкнул. — Во всяком случае, относительном. Так что бросай фокусы и поднимайся.
Волк стиснул челюсти, но не пошевелился.
Он сразу же узнал этот голос — он принадлежал кряжистому безволосому, в глазницы которого, казалось, поместили осколки обсидиана. Кто еще пришел, Курт пока не мог определить, для этого надо было, чтобы те произнесли хотя бы несколько слов. Вполне возможно, что это был тот паренек в комбезе или даже Хью… Вспомнив о своем “агенте”, волк ощутил приступ ярости. О, если бы это и впрямь оказался Лысый Хью!
— Я же к тебе обращаюсь, — продолжил безволосый. — Волчонок, оставь— эти глупости. Ты меня отлично слышишь. Наши сканеры круглосуточно сканируют твое состояние. В настоящий момент они утверждают, что тебе не так и шгохо, как ты желаешь показать. Поэтому встань на ноги и говори, как подобает мужчине. Слышишь?
Курт молчал. Разумеется, он все отлично слышал. Вот только дешевые заявления насчет мужской
Лежа на полу, волк старательно изображал полнейшую беспомощность — мускулы, превратившись в расплавленное масло, растекаются по холодному полу.
Некоторое время не раздавалось ни звука, за исключением сопения безволосых и тихих шлепков, с которыми жирные минуты срывались с потолка. Курт просеивал акустическую среду на предмет малейших помех, которые подсказали бы ему — вот он, нужный момент.
Так и случилось. Дверь из толстых металлических прутьев, что вела непосредственно в камеру, провернулась на петлях. Ее, вероятно, с силой пнула чья-то нога…
Глухо взревев, Курт вскочил на ноги.
Мышцы из жидкого масла мгновенно превратились в стальные канаты. Не распрямившись как следует — на это не было времени — волк метнулся к пустому проему, отталкиваясь от пола всеми четырьмя лапами. Там, в прямоугольном отверстии, уже виднелась свобода. На дороге к ней стояли трое безволосых — кря — жистый и двое подручных.
Коренастый улыбался.
В правой руке он держал небольшую черную штуковину, от которой свисала длинная цепочка. Но Курт не успел даже задуматься, что она означает. Все, что его занимало в настоящий момент, сконцентрировалось в дверном проеме. Волк мчался вперед, не без труда преодолевая клейкую преграду, в которую превратилось застывшее время. Все мысли скомкались в один хаотичный клубок.
А коренастый продолжал улыбаться. И это было единственное, что озадачило Курта — настолько, насколько это было вообще возможно в его состоянии. В улыбке безволосого не было ни тени тревоги.
Курт мчался вперед. Он желал разорвать, смять и уничтожить тех, кто стоял у него на дороге.
Но когда он почти переступил порог, все его тело вдруг пронзила дикая боль. Она, казалось, поступала отовсюду, протыкала шкуру и переправлялась по нейронам в сторону главной цели, — обнаженного мозга. И он вспыхнул фейерверком.
Курт рухнул на пол и забился в конвульсиях.
Наконец, вечность спустя, ему удалось распознать источник столь невероятных страданий. Он, оказывается, все это время болтался у него на шее, приняв вид безобидного ошейника. Гладкий металл излучал огненные волны, что были сравнимы с прикосновением соляной кислоты, но не оставляли ни одного следа на коже. Таким свойством обладало лишь электричество.
Волк понимал все это подсознательно. А на поверхности разума бушевала тем временем огненная буря.
Один из подручных коренастого шагнул вперед и закрыл дверь, для чего ему пришлось впихнуть внутрь ноги Курта. А тот не мог сделать ничего, чтобы помешать безволосому — лапы не слушались волка, они тряслись, как в эпилептическом припадке. Замок встал на место, что-то щелкнуло.
Окно к свободе вновь было загорожено толстой решеткой. Но Курт, как и в самом начале, находился по другую ее сторону. Коренастый и подручные презрительно усмехались. Черная штуковина на блестящей цепочке шевелилась в толстых пальцах.