Ярость ацтека
Шрифт:
Так что Торресу достался весьма лакомый кусочек. Хотя население города Гвадалахары едва достигало тридцати пяти тысяч человек – то есть вполовину меньше, чем в Пуэбле или Гуанахуато, – он был столицей провинции, где проживало свыше полумиллиона душ, третьей по величине в колонии. Территория ее простиралась до Тихого океана на запад, а на север, вдоль побережья, до самой Калифорнии.
Гвадалахара, как и значительная часть Бахио, имела ряд существенных отличий от центра колонии, расположенного в долине Мешико. Тут никогда не было столь многочисленного коренного индейского населения, как на центральном
Город Гвадалахара был основан представителем племени испанских грабителей, гордо именовавших себя конкистадорами, – Нуньо де Гусманом, заклятым врагом Кортеса, еще одним обитателем того змеиного рва, который представляла собой испанская колониальная политика. В 1529 году, спустя восемь лет после падения державы ацтеков, Гусман выступил из столицы с армией для исследования и подчинения западных земель. Через два года он основал Гвадалахару, хотя город трижды менял местоположение, прежде чем укоренился окончательно. Провинцию завоеватель назвал Новой Кастилией, в честь той области в Испании, откуда был родом, и, подражая Кортесу, получившему титул маркиза дель Валье, провозгласил себя маркизом де Тонала.
Под его властью все население порабощенной провинции стонало от непомерных поборов, тяжелого, изнурительного труда, неприкрытого грабежа и бессмысленной жестокости. Индейцы называли Гусмана Se~nor de la Borca y Cuchillo, Господин Петли и Ножа, что вполне отражало его привычки. Рассказывают, что он вздернул шестерых индейских вождей, так называемых касиков, за то, что они не вымели дорогу, по которой он ступал. В конце концов даже тогдашний вице-король не пожелал и дальше спускать Гусману подобные выходки, посадил его на корабль и отправил обратно в Испанию.
Когда я шел через главную площадь Гвадалахары во время сиесты, мое внимание привлекла пара, чей танец походил на ухаживание голубя за голубкой. Эта сцена напомнила мне о сардане, которую я видел в Барселоне, и об интригах красавицы, которую я там встретил.
А заодно и о другой красавице, находившейся сейчас здесь. Во время путешествия у нас с Изабеллой не было возможности толком поговорить, и хотя всякий раз, когда мы встречались взглядами, она ослепительно улыбалась, я делал вид, будто не замечаю этого или что это на меня не действует.
Хосе Торреса я нашел в губернаторском дворце. От падре уже прибыл курьер с сообщением, что наступление на столицу откладывается. Я же на словах передал вождю повстанцев, что армия Идальго направляется в Бахио, но падре желает знать, какую помощь может предоставить Торрес.
– Как вы и сами видите, я захватил Гвадалахару именем падре и для дела революции, – сказал он мне. – С прибытием general'issimo весь город будет приветствовать и чествовать его как героя-победителя.
Торрес предложил мне взять еще людей, в дополнение к двенадцати уже имевшимся, но я отказался. С дюжиной сопровождающих я мог сойти за владельца гасиенды с vaqueros, тогда как более многочисленный отряд уже походил бы на маленькую армию, привлекал к
Я сообщил Торресу, что, судя по разговорам на улицах, о его правлении отзываются одобрительно, и он принял этот комплимент со скромным достоинством.
– Я понял, что руководить городом – чертовски сложное занятие, – признался вождь повстанцев. – Легче учить ослов танцевать, чем управляться с такой уймой народа и с таким большим хозяйством, да еще и издавать новые законы.
Я лишь изумленно покачал головой. Нет, ну разве это не удивительно: Мигель Идальго, скромный приходской священник из маленького городка, собрал армию и теперь управлял большей частью Новой Испании. А Торрес, еще вчера бывший батраком на гасиенде, распоряжался в завоеванной им Гвадалахаре, городе и провинции с населением в полмиллиона человек.
Я вспомнил, как однажды, в присутствии меня и Марины, падре поручил какому-то низкорослому коренастому священнику поднять восстание в джунглях Акапулько и развязать там войну.
– Кто этот священник, которого Идальго так высоко ценит? – заинтересовался я, ибо никогда не слышал даже его имени.
Марина ответила, что зовут его Хосе Мария Морелос, ему сорок пять лет. Он сын бедняка, был погонщиком мулов и vaquero и лишь в двадцать пять лет ступил на духовную стезю, а став священником, служил в отдаленных, захолустных приходах, наставляя пеонов.
– С чего, интересно, падре взял, что этот человек способен собрать войско и повести его в сражение? – спросил я.
Хотя сам я был кабальеро, отменным наездником и великолепным стрелком, однако навряд ли сумел бы стать полководцем.
– В его сердце горит пламя, – ответила Марина, – а в очах – любовь Иисуса!
* * *
Я отправился к торговцу, поставлявшему на рудники оборудование, и купил у него запас черного пороха, несколько запалов и пустые фляги для ртути. Не будучи лично знаком с малым, который именовал себя генералом Лопесом, я подозревал – и не без оснований, – что он из тех, кто понимает исключительно язык силы.
Сделав все нужные приобретения, я прошелся по рынку, где приметил изящный гребень, предназначенный, чтобы скреплять пышную женскую прическу: в виде серебряной розы, с жемчужиной посередине. Он невольно напомнил мне тот гребень, который частенько красовался на голове Изабеллы во время наших прогулок на paseo в Гуанахуато. Повинуясь порыву, я купил его, а потом обнаружил, что ноги сами несут меня к брадобрею. Я побрился, подстригся, умылся, побрызгал на одежду розовой водой, чтобы отбить нежелательные запахи, и поспешил к Изабелле в гостиницу.
Она ведь была почти вдовой, так? Я просто чувствовал себя обязанным утешить бедную женщину... а возможно, и оросить ее сад. Этому толстому коротышке маркизу небось приходилось каждый раз привязывать к своему мужскому достоинству веревочку и держать другой ее конец в руке: иначе, при таком-то пузе, эту штуковину и не найти.
Весело насвистывая, я взбежал наверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и тут дверь спальни Изабеллы отворилась и оттуда вышел Ренато. Сама сеньора маркиза появилась следом и потянула было его назад – но тут увидела меня, отступила и захлопнула дверь.