Ярко-серый
Шрифт:
– Прошу простить за грубость, но мне наплевать, – буркнул я.
Винно-красная щётка директорской брови поползла вверх.
– Очень интересно… Что ж, будет не вежливо с моей стороны мучить вас долее, потому что я вместе с советом школы уже принял решение. Внекаст начнёт обучение с фиолетового класса, но в конце каждого года ему будет дана возможность перейти на один цвет теплее.
– Благодарю, – бросил отец, с трудом сдерживая свою ярость, и добавил, обращаясь ко мне: – пойдём, тебе выдадут учебники в библиотеке. Потом тебя проводят… В класс… И ты начнёшь заниматься.
"Выдадут
В библиотеке отец оставил меня на попечение хмурой зелёной женщины (крупной, мускулистой и одетой по-мужски), а сам ушёл, сказав, что будет ждать меня дома. Проводив меня до нужного класса, библиотекарша вздохнула, сочувственно оглядев мою торжественную одежду, и даже, кажется, осенила меня знамением радуги, после чего приоткрыла дверь в класс.
Войдя в помещение, я рефлекторно поморщился: душный класс насквозь пропах потом и пылью. Когда глаза привыкли к тусклому болезненно-жёлтому освещению, я увидел без малого тридцать пар уставившихся на меня фиолетовых глаз. Только сейчас я осознал, что гул, который я слышал на подходе к классу, полностью прекратился. Да они же в шоке! Пялятся с недоумением на мою белую рубашку, завитые волосы, а главное – оловянно-серую кожу.
Преподавательница громко выговаривала что-то, как будто ругалась, но, вслушавшись в её слова, я разобрал:
–…Ваш новый одноклассник! Он будет учиться с вами в этом году! Основа класса у вас уже сформировалась, но в этом году много новеньких, так что всё должно пройти гладко. Смотрите у меня, а то мало не покажется!
Я непроизвольно сделал маленький шаг назад, к допотопной неэлектронной доске. Я не мог понять, что было в их глазах: неприязнь, презрение, насмешка?
–… Его зовут… Мальчик, представься.
– Меня зовут… Внекаст.
Прошла томительная секунда, и аудитория взорвалась глумливым хохотом.
– В-внекаст!.. – подвывал кто-то, – родители с юмором!
– Внекаст-педераст!!! – донеслось с последней парты. Тут уж класс просто застонал от смеха. И тщетным был грозный хриплый крик преподавательницы, от которого у меня тряслись поджилки, как будто бы она орала на меня одного.
– Что ты встал как пень! Сядь на место! – наконец, рявкнула она.
И я вынужден был войти в эту смердящую, давящуюся от смеха, одетую в нелепую одежду (кажется, такие тряпки называются толстовками и футболками) толпу. И состояла она сплошь из сливовых, аметистовых, пурпурных и баклажановых тел.
Глава 3. Вкус обучения.
Мой первый в жизни настоящий урок закончился. Так думал я, услышав трель звонка, похожую на пожарную тревогу. Как же я ошибся!
Выйдя из класса и пройдя несколько шагов по коридору, я оказался напротив приоткрытой двери в пустой класс. Две пары сильных рук вцепились в меня и втащили внутрь, оставив несколько сальных пятен на рубашке. Один из фиолетовых привалился спиной к двери, остальные окружили меня. В полумраке (автошторы были закрыты, световая панель на потолке – разбита) я видел их не по-детски суровые лица. Эти ребята не носили подтяжек для
– Куда. Вообще. Припёрся? – с расстановкой процедил высокий пурпурный парень, граблеподобной рукой обхватывая моё горло, – ты. Понимаешь. Где. Находишься?
– Шейчаш лищико подправим! – прохихикала пухлая девочка с выбитым зубом. Я приготовился защищаться…
…Не скрою, защита мне удалась не вполне. Хотя посреди экзекуции в тёмный класс и ворвалось двое дюжих преподавателей, разогнав шайку обидчиков, домой я вернулся с расквашенным носом, прореженными вихрами, а одежда и вовсе походила на лохмотья.
– Святые… Радуги… – только и выдохнул мой отец, – Касти! Я сейчас же вызову врача!
Он быстро подошёл и порывисто прижал меня к себе, что раньше случалось редко.
– Ты мог хотя бы предупредить меня, что они из себя представляют, – прошмыгал я. Голос предательски, по-детски дрогнул.
– Прости меня… Я думал, они ещё дети! У тебя ничего не сломано? Ты зашёл в медпункт? Проклятье… Ты мог позвонить мне, чтобы я забрал тебя!
Я молча вывернул единственный оставшийся целым карман, из которого с лязгом высыпались на пол детали дорогого киберкоммуникатора.
– Мне не нужен доктор, отец, не переживай, – мы с лордом Киновером ещё в моём детстве договорились, что я буду называть его "отец", а не "папа", – я просто хочу побыть один и отдохнуть.
Оказавшись в своей комнате, за закрытой дверью, не пропускающей наружу ни единого звука, я несколько секунд простоял молча и неподвижно, словно не понимая, где вообще нахожусь. Потом будто со стороны услышал сдавленный всхлип, сам собой вырвавшийся из горла, почувствовал на щеках едкие горячие слёзы и судорожно закрыл лицо руками. Немного придя в себя, я с ужасом и брезгливостью сорвал с себя остатки рубашки, изодранной в клочья фиолетовыми руками и яростно затолкал в мусорную корзину. После этого я почувствовал себя каким-то ослабшим, совсем бессильным, не разуваясь забрался под одеяло и, наконец, дал волю рыданиям. Мне казалось, что хуже уже просто не может быть, и спасения нет, и завтра не наступит.
… А оно взяло и наступило. К такому повороту событий я не был готов. Я позавтракал, натянул новую одежду, причесался с деланным спокойствием, заверил отца, что я в порядке, и даже долетел с ним до школы, обменявшись парой фраз о всякой ерунде, но заставить себя зайти в здание Академии не смог. Вместо того, чтобы подойти к изрисованному граффити входу в сине-фиолетовый корпус, я спрятался за чахлым кустом и бессильно наблюдал, как холодноспектровые (кроме зелёных, которым посчастливилось учиться в другом корпусе) нехотя бредут на уроки.