Японский парфюмер
Шрифт:
Я вспомнила о письмах воображаемым убийцам. Тонкая ниточка протянулась в моем сознании между этими письмами и женщиной в квартире Зинаиды Метлицкой. Алина, Елена, незнакомая женщина! Кто следующий? Зинаида? Я?
Я бросилась в прихожую, дернула за ручку двери. Дверь была заперта. Я прислонилась спиной к стене, почувствовав ее холод. Меня трясло. Я вдруг припомнила прочитанные в детстве истории из журнала «Вокруг света» о том, что представители некоторых африканских племен, приговоренные шаманом к смерти, ложатся и умирают, как будто их выключили. От силы внушения. Я почувствовала себя дикарем,
Память, словно дьявол ее подталкивал, тут же вытащила из своих глубин название романа известного немецкого писателя «Каждый умирает в одиночку!» — любимое присловье Юрия Алексеевича. А потом молоточком забилась мысль: «Третий день, уже третий день!» Они получили письма! Вчера… Избавиться от этой мысли было невозможно. Мозг не реагировал на приказ «стоп!».
Пытаясь отвлечь себя от мрачных мыслей, я перечитала письма мамы и японки Норико. Вяло раскрыла и тут же закрыла книгу американки Памелы Как-Ее-Там. Мне было не до сексуального ликбеза.
Я металась по дому, включала и тотчас выключала телевизор и компьютер, снова готовила чай, хватала на руки сонного Купера, задергивала шторы. Наконец, снова выключив свет, надолго прилипла к окну, рассматривая пустую ночную улицу. Я испытывала уже не страх, а ужас. Я схватила телефон, собираясь позвонить Галке, и с трудом заставила себя отказаться от этой идеи.
Около часа ночи я улеглась. Затаилась в постели, чутко прислушиваясь к шорохам и потрескиваям дома. Сердце судорожно и неровно колотилось в горле…
… Я бежала по длинной, узкой, слабо освещенной гофрированной кишке. Ее тонкие стенки, словно живые, сотрясались мелкой дрожью. По стенам сочилась влага с резким техническим запахом — не то ацетон, не то бензин, со слабым свистом раскачивались в воздухе белесые корни и сыпались с потолка тонкие струйки песка. Я знала, что нужно спешить, я бежала, задыхаясь, нагнув голову, чтобы не зацепить корни, жадно хватая пересохшим горлом горячий воздух.
…Бежать было трудно. Я боялась упасть, почему-то зная, что если упаду, то все будет кончено. Ныла гортань, стучало в висках, саднили исцарапанные ладони… Потом вдруг серые вибрирущие стены стали расплываться, свет впереди померк. Колени мои подогнулись, и я мягко сползла по гофрированной стене на пол. Прижалась к нему щекой и почувствовала, как нечто невесомое и влажное скользнуло по лицу, словно чья-то рука смахнула невидимую паутинку.
Потом в меркнущее сознание проник низкий воющий звук сирены, живые нити-корни стали опускаться на лицо и плечи, заскользили, оплетая все туже и туже. Каждый вдох причинял боль. Гибкий белесый корень приник к руке, я почувствовала резкую, как от ожога, боль и с трудом разлепила налитые свинцом веки…
Сирена звучала пронзительно, не то вой, не то лай… боль… сирена… сирена… боль… Опираясь на руки, я попыталась подняться. Кошмар закончился, исчез узкий туннель. Я сидела на собственной постели, держась рукой за спинку, с трудом удерживаясь, чтобы не повалиться от отвратительного чувства дурноты. Отчаянно мяукал Купер… и еще… едва уловимый свист… словно воздух вырывается из лопнувшего шарика… Что-то знакомое… знакомое… свист… это же… я знаю! Я должна вспомнить! Это… газ! Газ!!
«Встань!» — беззвучно кричу я себе. «Встань, встань! Иди!»
Задерживая
Легкий свист доносится из кухни… Закрыв лицо подушкой, держась за стены, я бреду на кухню. На плите — ярко-красный чайник. Газ со свистом вырывается из горелки. Огня нет. Дрожащими пальцами я заворачиваю кран. Распахиваю окна, раскрываю входную дверь. По дому мечутся сквозняки, сметая на пол какие-то бумажки, шевеля гардины и листья гибискуса.
В ванной я сую руки под горячую струю и смотрю на себя в зеркало. Бледная, с черными провалами глаз, белыми сухими губами… Привидение!
Кровь на руках и плечах, разорванная ночная сорочка… Что это? Откуда кровь? Порезалась о стекло? Я рассматриваю свои окровавленные руки…
Купер трется о мои колени и громко мурлычет. Я перевожу взгляд с царапин на Купера… Неужели?..
— Купер, ты… меня спас! Котинька мой родной!
Я наклоняюсь и беру его на руки. Он оказывается неожиданно тяжелым, и я роняю его. Он падает на четыре лапы и сипло мяукает…
Я достаю из аптечки йод, пластырь. Подумав, становлюсь под душ, совершенно забыв, что входная дверь распахнута настежь. Страха как не было. Я вскрикиваю от боли, когда горячая вода попадает на царапины. И окончательно прихожу в себя.
Через час, согревшись, залепив пластырем царапины и выпив три чашки кофе, я вспоминаю о выброшенной лампе. Накинув куртку, выхожу на улицу.
Ночь стоит нехолодная и светлая. С легким шуршанием летит на землю снег, заполняя мир пляшущими ликующими снежинками. Тихо и торжественно, как в храме. Чувство безотчетной радости вдруг охватывает меня. Я стою на пустой улице, не чувствуя холода, прижимая к груди остов разбитой лампы, и, задрав голову к низкому небу, к космосу, повторяю, обращаясь, неизвестно к кому: — Спасибо, спасибо, спасибо…
Снег усиливается. Настоящий снегопад! Мягкие тяжелые снежинки щекочут мне лицо. Я смеюсь и ловлю их губами… эти крошечные осколки вселенского холода…
Глава 15. Лесное озеро
На другой день я проснулась в прекрасном настроении. Инстинкт самосохранения, спасая психику, заблокировал память, затуманил воображение, переориентировал поток неуправляемых мыслей, превратив их в тоненький и слабый ручеек. Я бездумно лежала, глядя в потолок. Мне было хорошо. Я знала, что вчера была у Зинаиды, видела там мервую женщину, но инфернальные детали увиденного исчезли. Я вспомнила, что ночью чуть не умерла — видимо, забыла на плите чайник, вода сбежала и погасила огонь. А газ продолжал идти. Ночью, к счастью, я проснулась и почувствовала запах газа…