Японский парфюмер
Шрифт:
Я задумалась. Вопрос следователя прозвучал довольно жестко. Другими словами: поиграть в детектива захотелось? От скуки? Поиски приключений?
— Не знаю. Человек звал на помощь… Еще… любопытство, наверное… — промямлила я. — И жалко стало, не смогла отказать. А как бы вы поступили на моем месте? — пошла я в наступление. — Она рыдала и умоляла поговорить с ней! А в чем, собственно, дело? Она что, ограбила кого-нибудь? Убила?
— На вашем месте… Вы правы, Екатерина Васильевна, возможно, я встретился бы с ней. Но я детектив в отличие от вас. Так чего же она от вас все-таки хотела?
— Не знаю! Она рыдала… а потом ушла. А что случилось?
— А случилось то, что женщина эта умерла.
— Как
— Предполагается самоубийство, Екатерина Васильевна. Во всяком случае, ее смерть выглядит как самоубийство. Вы же понимаете — мы прорабатываем все версии.
— Но как же… Как это случилось? — заикаясь, повторила я.
— Отравление стрихнином.
— Стрихнином?
— Это такой яд, алкалоид, извлекается из растения чилибуха, которое произрастает в Азии и… других странах. Слышали? В небольших дозах стрихнин используется в медицине как стимулятор, в больших… это яд. Кстати, из этого же растения выделялется другой сильный яд — кураре.
— Который у индейцев на стрелах?
— Он самый.
— А как вы узнали обо мне?
— Мы нашли номер вашего телефона в ее сумочке.
— Просто не верится! — вырвалось у меня. — Никогда бы не подумала, что она способна на… такое.
— Но вы же сами сказали, что с психикой у нее было не все в порядке. Кстати, ваше яркое описание — ключ к ее характеру и, возможно, к самоубийству. — Он испытующе смотрел на меня.
Я задумалась. Что-то было не так… Психика… действительно… Я словно слышала ее голос — истеричный, эмоциональный, с хрипотцой, которая еще тогда показалась мне неестественной…
— Понимаете, если бы она не ушла так деловито после слез, истерики… С ней была истерика, она рыдала, хватала меня за руки, а потом вдруг оборвала себя, попрощалась и ушла. Как-то странно…
— От людей с расстроенной психикой можно ожидать всего, чего угодно, Екатерина Васильевна.
— Наверное. А когда это случилось?
— Двадцать восьмого октября.
— Через неделю после нашего разговора… А как… кто ее обнаружил? Родные?
— Нет, соседка. Утром двадцать восьмого октября ее муж, Ситников Александр Павлович, улетал в командировку в Германию. В аэропорту они были вместе, она его провожала. Около двух она вернулась домой, ее видели соседи, и больше, видимо, не выходила. Муж позвонил ей на другой день, двадцать девятого, из Франкфурта, но не застал. Вернее, она уже была мертва к тому времени, так как умерла около полуночи двадцать восьмого. Он позвонил домой еще несколько раз, а потом набрал соседке и попросил сходить к Елене. Та, не достучавшись, позвонила участковому. Дверь взломали и обнаружили ее в постели мертвой. Никаких следов присутствия чужого человека, никаких окурков, остатков ужина на двоих, чашек с ядом, а также следов взлома или отмычки. Все чисто. Стакан сока на тумбочке у кровати — тоже чистый, отпечатки пальцев ее собственные. Так что очень может быть, что самоубийство.
Мы помолчали. Я была подавлена. Сцена в парке приобрела трагический смысл. Ей нужна была помощь, а я… Бедная женщина!
— А… — начала было я, но, взглянув на Леонида Максимовича, так ничего и не сказала.
— Спрашивайте, — разрешил тот, — вам можно, ведь мы почти коллеги. Кроме того, я верю в женскую интуицию. И логику.
— Я просто подумала… что яд должен был где-то храниться…
— В одной из ее сумочек был найден обрывок листка из блокнота со следами стрихнина. Блокнот ее собственный, мы даже нашли место, откуда этот листок был вырван. Еще вопросы?
— А где она взяла яд?
— Пока не знаем.
— А что говорит муж?
— Муж не говорит ничего такого, что могло бы объяснить эту смерть. Молодая, красивая, хорошо обеспеченная
— Может, депрессия? Муж должен знать…
— Он не упоминал ни о чем подобном. Равно как и другие — соседи, друзья и знакомые. Правда, полтора года назад она пережила потрясение, вызванное гибелью сестры, с которой была очень близка. Но, согласитесь, кончать самоубийством из-за этого спустя столько времени… вряд ли. Я еще понял бы, если бы сразу… Да нет, впрочем, и сразу — тоже сомнительно. Не кончают самоубийством, потеряв сестру или брата, даже самых любимых. Вы согласны?
— Согласна. А что случилось с ее сестрой?
— Ее сбила машина. В мае прошлого года, недалеко от дома, где она жила, на улице Гоголя. Были очевидцы, они-то и вызвали «Скорую» и полицию. Она скончалась, не приходя в сознание, по дороге в больницу. Машину, сбившую ее, не нашли. Такие вот дела, Екатерина Васильевна. Что-то я заболтался, — спохватился вдруг Леонид Максимович, — все тайны следствия выдал. Что значит — красивая женщина, так и хочется произвести впечатление. — Он взглянул на часы: — Ого, половина десятого! Давно пора отпускать вас домой, Екатерина Васильевна, но вы же знаете, какие мы все здесь бюрократы. Вот вам бумага, ручка, располагайтесь удобнее, а я еще пару дел просмотрю.
Минут через сорок, провожая меня к двери, он говорил:
— Не пропадайте, Екатерина Васильевна, звоните, телефон мой у вас есть. Просто так звоните, узнать как мы тут живы-здоровы. Приятно было познакомиться. Жаль, времени мало, а то мы бы с вами еще и о женской логике поговорили.
Выйдя на улицу, я глубоко вдохнула холодный и сырой ночной воздух. Домой, скорее домой! Крепкого чаю и в постель — вот и все, что сейчас нужно. Мне посчастливилось поймать такси, и через двадцать минут я поднималась на крыльцо собственного дома, нашаривая в сумочке ключ от двери.
За полгода до смерти дядя Андрей спросил, что мне больше нравится — его городская квартира или дача.
— Конечно, дача, — не задумываясь, ответила я.
— Значит, тебе оставлю, — постановил старик. — А квартиру — Кольке!
Колька был моим двоюродным братом и единственным племянником Андрея Николаевича. Как чувствовал старик…
Дачу он строил своими руками, долго, не торопясь, с наслаждением — подгоняя каждую доску. Сам сложил печку. Когда-то большой, дачный поселок усох до трех-четырех десятков домиков, которые все грозились снести, чтобы освободить место для новостроек, да, видимо, потеряли из виду, окружив многоэтажками. Дом был невелик — две комнаты, кухня и веранда. И кусочек земли, где умещались три яблони, молодой орех и персик, который красиво цвел весной, но плодов не давал. Были еще розы.
За два года я так и не привыкла к своей собственности. Дом был для меня неиссякаемым источником радости. Слова «иду домой», «дома», «мой дом» приобрели совершенно новый смысл. Даже звучали по-другому!
Я достала из холодильника пакет с молоком, из шкафа — хлеб и любимое абрикосовое варенье и присела к столу, уставившись в пространство. Мысли мои были путаными и бессвязными и сводились к вопросу: «Что же делать?» Допив молоко, я послонялась по дому, включила и выключила телевизор, взяла книгу, начатую накануне, и сразу же отложила. Подошла к окну, прижалась лбом к стеклу. Скрипел, мотаясь на ветру, жестяной фонарь с полумертвой лампочкой, место которому было в краеведческом музее, в отделе «Родной город на рубеже веков»; гнулись тонкие стволы деревьев; крупные капли дождя тяжело плюхались на подоконник. Пустая улица напоминала гротескные театральные декорации…