Японский городовой
Шрифт:
– Дорогой принц, прошу Вас ни минуты не думать, что это происшествие как-то повлияло на моё отношение к простому японскому народу, столь любезному и образцово порядочному. Однако же боюсь, я вынужден буду прервать свой визит в Японию, как в силу причин медицинского характера, так и из некоторых иных соображений…
Взгляд Николая упёрся на этих словах во всё так же толпившихся неподалёку полицейских, и Арисугава проклял про себя этих идиотов. Не зря говорят, что полицейского никогда нет там, где он нужен, зато он всегда есть там, где он не к месту. В тихом голосе русского принца Такэхито вдруг послышался свист летящих снарядов, а через расширенный зрачок уцелевшего глаза проглянула чернота стволов восьмидюймового главного калибра
– Поэтому я прошу оказать всяческое содействие в скорейшей моей доставке на ожидающие меня корабли, живым по возможности.
В голосе русского принца на последних словах проявился через почти неестественное спокойствие едкий сарказм, и Такэхито понял их смысл ещё до того, как закончил бубнить переводчик. Это было оскорбление, но оскорбление заслуженное, которое можно лишь принять и сохранить в памяти до лучших времён. Коротко поклонившись, Такэхито заверил русского принца в том, что окажет всю возможную помощь, и отошёл.
Под ноги, как назло, попался труп неудачливого цареубийцы, ни один японец до сих пор не решался к нему приблизиться. Даже полицейские так и толпились поодаль, изредка бросая на тело косые взгляды. Нервы принца были на взводе, и он разразился потоком отборнейшей японской брани, безо всякой симпатии отзываясь о полиции и самозваных самураях, подвергая хуле покойного и всех его родственников, и проклиная само его имя10. Гнев его выглядел немного забавно при очень небольшом росте и почти кукольной внешности принца, зато экспрессия произвела впечатление даже на русских гвардейских офицеров, знавших толк в матершине. Если в немецком языке, говорят, каждое слово звучит как ругательство, а в итальянском — как признание в любви, то в японском, несомненно, как приказ. Князь Кочубей11, стоявший с рукой на эфесе сабли и наблюдавший за кучкой полицейских, даже спросил посольского переводчика:
– Знатно лается японец, интересно, что говорит?
– Его Высочество изволили упрекнуть местную полицию в безделье и самозванстве, усомниться в чистоте крови покушавшегося и сравнить его род с обезьянами, а сейчас вот предают анафеме его имя, да-с… приятно послушать, выразительно излагают-с…
– Макака как есть, даже и не поспоришь…
Принц Арисугава тем временем закончил свою речь, внимательно осматривая остатки лица неудачливого цареубийцы. Последствия двух ударов русского наследника произвели на него, повидавшего всякое12, глубокое впечатление. Переносица была вдавлена внутрь черепа, один глаз вытек, а второй был выбит из орбиты и висел на ниточке нерва. Через пролом в виске от второго удара был, кажется, виден мозг. Рука у русского принца была тяжёлая, а удар безупречен13, и Такэхито признался в душе, что сам он не смог бы достичь подобного. Ситуация угнетала его до невозможности, в голову лезла всякая чушь. Мелькнула даже мысль отдать приказ свите и полиции и взять русских в мечи, чтобы скрыть позор, потом совершить ритуальное самоубийство, принимая ответственность на себя, а там Небесный Государь как-нибудь оправдается… но нет, бесполезно. Полиция просто опять разбежится, а свиту русские перебьют не моргнув глазом. Если уж их наследник, до сих пор казавшийся просто наивным юношей, убил нападавшего так, что залюбуешься, то что тогда сотворят придворные и морские офицеры с их кортиками и саблями — жутко даже представить. Если только вызвать пехотный полк, до него от силы полчаса14…
Секретарь министерства иностранных дел, неслышной тенью скользивший за плечом принца, негромко произнёс:
– Ваше Высочество, русские отправили посыльного на телеграф сразу после происшествия, и голландский посланник тоже, ещё до них15…
Такэхито зарычал, сдерживая новое ругательство, и распорядился:
– Телеграмму Небесному Государю, срочно. Возвращаясь из поездки к озеру
Русский дипломат успел отправить свои телеграммы раньше японцев. Если донесение в Санкт-Петербург было довольно сдержанным и кратким, чтобы не поднимать панику, то сообщения адмиралу Назимову18 и на отряд сопровождения сдержанностью отнюдь не отличались. В результате командующий Эскадрой отдал приказ поднимать на кораблях пары и выходить в море сразу по общей готовности. Посыльные побежали по городу, выдёргивая офицеров из домиков их временных жён19. По Нагасаки стремительно расползались панические слухи.
В Кобе дело обстояло ещё серьёзнее. На русских кораблях сразу по получении телеграммы сыграли боевую тревогу, артиллеристы заняли места у орудий и вскрыли кранцы первых выстрелов20. Это само по себе вызвало переполох в порту, заметно усугубившийся после прихода телеграммы от принца Арисугавы. Старший помощник с «Такао» уведомил о ситуации командиров других находившихся в Кобе японских боевых кораблей. Капитан над портом, опасаясь мести русских и бомбардировки города, приказал выдвинуть на прямую наводку находившиеся в его распоряжении батареи полевых пушек — береговых батарей в порту не было. Японские рыбаки и иностранные торговые суда начали покидать гавань, не желая оказаться в центре сражения.
Это ещё более накалило ситуацию в городе. В отличие от Оцу, где о случившемся знали как минимум из первых рук, и Нагасаки, где многие жители были так или иначе связаны с русской эскадрой и сочувствовали русским, в Кобе слухи приняли поистине чудовищный характер. Говорили, что иноземные принцы при поездке к озеру Бива глумились над святынями буддийского монастыря, били палками в колокола, а потом до смерти забили вмешавшегося полицейского. Город был взбудоражен, робкие начали покидать его в страхе перед бомбардировкой, отчаянные — собраться в группы и призывать к мести всем иностранцам. Многочисленная английская колония забаррикадировалась в своих капитально возведённых портовых строениях, остальным европейцам оставалось лишь уповать на бога и надеяться на лучшее.
К сожалению, Шевич позабыл второпях, что большинство офицеров «Памяти Азова» и «Мономаха» приглашены в Киото для осмотра города и участия в торжественных мероприятиях, и не догадался отправить телеграммы в гостиницы, отведённые для размещения офицеров в одной, и свиты наследника, адмирала Басаргина и капитанов кораблей в другой. Не вспомнили о них и сам Басаргин, и капитан «Памяти Азова» Ломен, участвовавшие в злополучной поездке. Наследник рисковал вернуться к кораблям, не способным выйти в море, однако же на руку русским невольно сыграла инициатива японского чиновника. Секретарь министерства иностранных дел не только отправил телеграммы в Токио, Кобе и Нагасаки, но и сообщил своим коллегам в Киото, ответственным за приём и безопасность иностранных гостей.
В старой столице поднялся форменный бедлам. Русский принц не слишком тонко намекнул, что всерьёз опасается за свою жизнь и считает возможным заговор по меньшей мере среди полицейских, и теперь японские дипломаты впились в городскую полицию, как гарпии, выедая всем мозг и печень. Телеграммы из Токио тоже посыпались одна за другой, и полицейские забегали как настёганые, пытаясь одновременно обеспечить безопасность иностранных гостей и организовать экстренную чистку рядов от неблагонадёжных. Это не ускользнуло от намётанного глаза командира «Мономаха» Фёдора Дубасова21.