Янтарное море

Асанов Николай Александрович

Они лежали в старом, еще от войны оставшемся окопе. Вилкс все острее чувствовал жалость к себе, вечному изгнаннику, горечь по утраченной родине, на которую, неизвестно, поможет ли бог вернуться. Вилкс приподнялся на коленях, выставив ухо над бровкой окопа в сторону моря. Что-то неуловимо изменилось в мире. Что-то придвинулось со стороны, вошло в их ожидание, — чужое, беспокойное, живое. Он тронул Лидумса за плечо.

Далеко в темном море силуэтом проступало движущееся судно. Оно шло словно бы беззвучно, видимо, рокот мотора погасили самым совершенным глушителем, но оно было видно на фоне туч и темного моря, как живая тень.

Может быть, оно уже давно стояло там и только теперь, поймав сигналы беакона, подало признак жизни. Катер находился примерно в полумиле от берега.

Ни звука не было слышно, но все время чувствовалось движение там, на катере. Вилкс понял, — это его мысли опережают взгляд и рассказывают ему о том, что происходит там. Там спускали лодку.

Прошло еще много минут — Вилкс не мог бы сказать — сколько, хотя все время посматривал на светящиеся стрелки часов, — и вот лодка приблизилась к берегу. Граф шагнул в воду и спросил пароль:

— Кто вы?

— Мы от Габриэля!

Граф ухватил лодку за нос и ответил:

— Люцифер ждет вас!

Лидумс, поднимаясь с земли, чему-то тихо рассмеялся. Вилкс спросил:

— Что вы?

— Странный пароль выбрали англичане: «Люцифер ждет вас!» Люцифер — это же сатана! Неужели они уверены, что все эти люди попадут в объятия самому сатане?

Вилкс не нашел, что возразить. Англичане всегда были в шпионских делах романтиками. Действительно, почему на берегу Латвии этих людей должен ждать сатана? Но Лидумс уже вышел на кромку прибоя, приглядываясь к экипажу и пассажирам лодки.

В лодке было шестеро, все с автоматами. Трое из них были гребцы, трое шли к «Люциферу». Эти трое выпрыгнули из лодки, и Граф уже поторапливал их, чтобы они быстрее разгружали свое имущество.

С двух сторон подошли помощники Графа. Чемоданы, мешки, ящики с ручками, похожие на патронные, были очень тяжелы. Их выкладывали прямо на песок, и двое помощников Графа оттаскивали ящики на взгорье, в лес.

Но вот лодка опустела и закачалась на волне. Лидумс подошел к Графу, обнял его. Подождал, пока вернулись носильщики, обнял и их. Наклонился и потрогал землю рукой, словно хотел проститься и с нею, а затем горсть ее положил себе в карман. Вилкс, пожав руку Графа, торопливо прыгнул в лодку, — все думы и лирические воспоминания о матери-родине как-то вдруг вылетели из его головы, он уже нетерпеливо поглядывал на Лидумса.

Но вот и Лидумс перешагнул через борт лодки, сел на переднюю банку, три гребца, до сих пор не произнесшие ни слова, навалились на весла, и лодка медленно поползла обратно к катеру, который все мерещился вдали серой тенью на фоне туч и моря.

Начиналась дорога в Англию.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

1

В тот праздничный день, 6 ноября, когда мирный рижский житель Янис Приеде вдруг услышал произнесенный долговязым незнакомцем пароль, прозвучавший как выстрел, — все для Яниса кончилось.

Нет, он был еще жив, только долго-долго длилась боль в сердце, вязкая темнота залила глаза, и чувствовал он себя так, словно только что

кто-то выстрелил ему в сердце, пуля прошла чуть-чуть левее, и вот он возвращается к жизни, но никогда уже не будет таким сильным, уверенным, спокойным, каким был все эти годы.

Можно было еще отделаться от этого кошмара простым пожатием плеч, притвориться, что ты ничего не понимаешь, — а он уже пробормотал отзыв:

— Дача сдавалась, но теперь там ремонт…

В это короткое мгновение он подумал о чем-то, был какой-то проблеск мысли, который Янис едва ли мог выразить словами. Что-то вроде: «Они уйдут, и это будет еще хуже!» Или: «Пусть уж я один отвечу за все!»

Ему показалось: жизнь его кончилась.

Нет, он еще не умер, он двигался, даже отвечал на вопросы этих чужих людей, рассматривал их, дивился их беспокойной, словно бы трусливой наглости, с какой они распоряжались и им самим и его домом, и хотел только одного: чтобы жена не пришла домой, чтобы ее как можно дольше задержал парикмахер, чтобы она заехала к матери, мало ли что может случиться в ближайший час, вдруг все это только приснилось ему, и вот-вот он проснется… Но если это только сон, то пусть тогда Майга как можно скорее вернется и разбудит его…

Но он уже понимал, что это не сон.

Он пошел в магазин и увидел улицу, увидел темное здание бывшего гнезда айзсаргов и вдруг не поверил, что в этом доме снова обосновались профсоюзы, не поверил в красные знамена над воротами домов, не замечал уже праздничной толпы, не слышал беззаботного шума в магазинах, правда, там теперь толпились только опоздавшие, и не так уж много; умные люди готовятся к празднику задолго. И он покупал водку, пиво, какие-то консервы, а сам думал, почему он такой несчастный, неужели одна ошибка обязательно должна повлечь за собой другую, одно преступление стать фундаментом для другого… Но ведь это же получается так, как в каком-то греческом мифе, где Геракл громоздил гору на гору: Пелион на Оссу…

Янис не так уж давно начал снова учиться, наверстывать пропущенное за войну, и сведения о греческих мифах, которые он получал из учебников, очень его занимали, но в эту минуту, вспомнив о Геракле и его подвигах, он застонал, да так громко, что продавщица, завертывавшая в бумагу его покупки, с испугом спросила:

— Вам плохо?

— Да! — машинально ответил он, а потом испугался. Ведь эти бандиты, вошедшие к нему в дом, могли и не довериться ему, послать за ним кого-нибудь. Кто знает, сколько их появилось? Может быть, эти трое только разведчики, а тут вот, на улице, в магазине, в подъезде соседнего дома дежурят их помощники или сообщники, вооруженные пистолетами или, может, автоматами…

Он огляделся и увидел обыкновенную праздничную толпу, услышал все те же обыденные, но празднично-обыденные слова: «Бери побольше простой водки, а черного бальзама достаточно одной бутылки, для вкуса и запаха. Я всегда подливаю не больше двух рюмок на бутылку, отлично!» «Да не надо сыру, кто ест сыр? Я сделала соленую редьку с маслом, помнишь, прошлый раз все ели только редьку».

Он слышал все и не понимал, как люди могут разговаривать о таких пустых вещах, когда с ним произошло самое страшное несчастье. И в то же время знал, что никому не скажет о навалившемся на него несчастье, потому что и само-то несчастье пришло к нему как кара за проявленную им однажды трусость, за страх перед смертью… И подумалось, лучше бы я тогда умер…