Янтарная плоть

Пяткина Мари

Каа вздохнула и потянулась в гамаке, подвешенном между фруктовыми деревьями сада, оттолкнулась пальцами ноги и пару раз качнулась, сама такая же чёрная, как окружающая тьма.

Сегодня Каа осталась на хозяйстве одна, и это было прекрасно, потому что позволяло не кринжевать и быть собой. Двуногое семейство через нулёвку отправилось на уикенд в миру, на море, с предыдущей семьёй отчима. Было это тупо и стыдно, Каа никогда не ходила с ними и не понимала, для чего мама позволяет ему играть роль больше положенной изначально, когда отчим просто привёл домой Каа и принёс раненого старого зверя. А потом, задолго до появления уродства, Каа вдруг выяснила, что мать с ним спит. В ответ на её возмущение та ответила, отводя глаза, что это любовь, а он, оказывается, отец сестры. Маленькая ещё Каа даже заплакала с досады, потом сразу увяла и смирилась, но испанский стыд никуда не делся. Так и жили: она, её семейство

и фейсспалм. Ну что за гадость, что за лицемерие его вегетарианство, вера и повадки? Она терпела отчима в угоду матери и тщательно скрывала неприязнь за почтительным отношением, то есть, «хорошо пряталась». Глядя на зверей, Каа понимала, что такое иерархия, вот и обошлась без подростковых бунтов. Потому что если ты живёшь с семьёй — то молча делаешь, что хочет глава семьи: убиваешь, рожаешь или скрываешь чувства. Её персональный матриарх хотела видимости нормы во всем: и в детях, и в отношениях. На её слова о том, что отчим явно ненормален, мать отвечала: «Слишком сложно, ты поймёшь, когда вырастешь…» А сама ходила в гости к его предыдущей жене, и всё стремление к нормальности, ставшее её новым гимном, перечёркивалось на корню. Так что даже хорошо, что у Каа никогда не будет «отношений» — уродство надёжно эту гадость предотвращало…

— Внимание! — крикнул страж, до сей поры неподвижно сидящий на отключённом ржавом заборе.

Приближался кто-то чужой и пугающий, вроде рогача в состоянии гона? Этого ещё не хватало, придётся брать парализатор…

— Странная летучка! — добавил другой страж, и мусты зашевелились.

Быть может, летит дрон с одной из точек Управления Ручья, как порой случалось? Или рейнджеры на коптере, потому что с зоны, в сорока километрах, сбежали зеки? Возникла внештатная ситуация, как с последним весенним паводком? Тогда нужно срочно одеться, налепить обе маски, телесную и тряпочную, сосредоточиться и притвориться нормальной…

Каа вывалилась из гамака, приземлившись на руки и стопы, вместе с мустами подбежала к забору и ловко взобралась на него, чтобы дальше видеть в темноте. Вокруг неё по периметру расселись взрослые звери, под руку ткнулась морда Белого, Каа огладила её.

— Что это? — спросил Белый, поднимая холку.

— Не знаю…

К ним летел не коптер, и не гигантский филин, которые водились в ельнике, а светлячок, янтарный, как старые бусы, которые Каа давно сняла и закинула в ящик.

— Какой крупный, — сказала она, и вдруг поняла, что его размер — обман зрения, и светлячок намного больше и намного дальше, чем она подумала сперва.

Он приближался со стороны леса и рос в размерах, пока не стал огромным насекомым, а затем, вблизи, превратился в электрического призрака с длинными лапами и крыльями, с человеческой головой на янтарно-хитиновых плечах. Это существо светилось изнутри, будто переливаясь, и оно летело прямо на ферму.

— Я не знаю, кто это, — сказала Каа Матриарху, — это живая зверюга.

— Прячемся и смотрим! — велела та семье.

Все, включая Каа, посыпались с забора кто куда, занимая боевые позиции у нор, в корнях, камнях и выемках. Самки коротко приказали детёнышам сидеть тихо. Старшие сёстры и младшие матери закрыли их хвостами. Каа тоже спряталась — прижалась спиной к стене постройки и стала невидимой. У её ноги, рядом, слился с лейкой для цветов Белый.

Над старой станцией ОЗДЖ возвышалась луковка энергосборника. «Как купол в церкви», говаривал отчим. Над нею, вместо креста, маячила покрытая прозрачным фарфором вышка Тесла, оттуда раздавалась стоячая волна на такие же вышки, давным давно воздвигнутые в округе — это давало людям возможность запитывать в лесу датчики наблюдения, камеры и дроны. От вышек заряжали снарягу ручейники, учёные и рейнджеры, бывающие в заповеднике, подобные обслуживали прииски. Сами вышки питались от нуль-точки через центральный преобразователь, но главной их функцией была даже не зарядка оборудования, а трансформация высокого вольтажа первичной энергии, сотен тысяч вольт и тысяч ампер в приемлемые двести двадцать. Частично энергия запасалась в резервных аккумуляторах, эти здоровенные приблуды стояли в пункте управления — пять больших шкафов, закрытых наглухо железобетонными створками. Звери к электрике не лезли, называя приборы «гудящими камнями», Каа никак не могла объяснить им, что такое электричество, мустам не хватало ума, чтоб понять неощутимое и невидимое. «Гудящий камень бьётся. Камень сдох и не гудит».

— Там маленькие Дневные Глаза, очень горячие и злые, — сказала им Каа в конце концов, и те потеряли интерес.

Но не таинственный янтарный гость.

Странное существо присело не во двор и не на дерево, где прятались стражи, а на самый верх, точнейшим образом на башенку Теслы, и там замер, растопырив лапы и неестественно задрав придатки экзоскелета —

крылья, от чего купол станции словно увенчался янтарным крестом неправильной формы. Мужское лицо на человеческой янтарной голове было безмятежным и лишённым эмоций, словно хозяин крепко спал с открытыми глазами. Каа ощутила, как шевелится уродство у неё на лице, как дыбом становится каждая серебряная шерстинка на нём и начинает вибрировать, и только тогда испугалась — так уродство себя ещё не вело. Она погладила пятно ладонью и прикрыла, пряча. А потом случилось немыслимое — существо погрузило передние, длинные и хищные конечности в прозрачный фарфор. Неумолимо и легко лапы пронзили его, словно кусок сливочного масла. Не разбили, но оплавили: перетекли внутрь, слились с вышкой, и крест на куполе совсем перекосился, заваливаясь вперёд. Каа сперва решила, что сейчас оно сгорит к чертям, однако не тут-то было — этот светлячок, этот кузнечик словно ярче осветился, а внутри его брюха всполохнул и начал разгораться глубокий фиолетовый свет. Нет, не кузнечик. Поражённая Каа готова была поклясться, что эта адская саранча, словно сошедшая со страниц Апокалипсиса, питалась! Сосала электрический ток прямо из толстых проводов залитого в прозрачную броню трансформатора…

— Иди к Матриарху, — тихо сказала она Белому, — пусть уводит семью…

— Мусты не бегут, когда враг приходит в логово, — ответил тот и не послушался.

Тем временем электрический кузнечик «зарядился» — всё его налилось густой синевой и снова остыло до янтаря, но теперь в нём виделись прожилки, подобные венам, с сияющим куском на месте сердца, которое не билось.

— Что мне делать? — прошептала Каа, чуть не плача. Теперь она жалела, что дома нет никого из взрослых. Странное существо сидело слишком высоко, чтобы мусты могли добраться, она помнила серебряного монстра и понимала, что появление янтарного не предвещает ничего хорошего.

Какое-то время кузнечик ничего не делал, словно ждал особого знака или момента, но вот раздался громкий треск — вышка Тесла окуталась дымом, просочившимся из трещин изоляции, и осыпалась под весом его тела. В водопаде из тысячи фарфоровых осколков янтарный монстр упал на цельнолитую крышу купола станции и с силой погрузил длинные ударные лапы в ферропластик. В этот раз они не оплавили материал, но вонзились с лязгом и грохотом. А затем он начал разрывать купол станции, как безжалостный робот.

— Вперёд, мои воины! — сказала Мать Матерей.

— Нет! — крикнула Каа, но никто из зверей не послушал, да и не услышал, ибо каждый запел.

Стражи, уже сидевшие на крыше, бросились на незваного гостя первыми, к ним отовсюду полезли другие охотники и матери, Каа видела их огромные, расширенные на весь глаз зрачки, и слышала многоголосую песню битвы. Шумно цепляясь когтями и ступнями за водосток, она вскарабкалась на крышу, чтобы не отстать от семьи, и не поняла, что происходит.

Саранча не тратила время на мустов, не отбивалась от них и даже не стряхивала с себя, словно их и не было. Она, не отвлекаясь, деловито кромсала крышу, прорывая себе ход на станцию, осколки твердейшего пластика летели во все стороны под могучими ударами, Каа едва отпрыгнула от летящего прямо в неё рваного куска. Саранчу покрывали мусты, слияние накатывало на врага и опадало, мусты отступали, чтобы снова броситься в бой и снова беспомощно откатиться. Боевая песня стихла — зверь был словно машина.

— Слишком твёрдая шкура, — крикнул один из стражей, — не прокусить! Это неживая зверюга!

— Твёрдая? — воскликнул другой. — Мои зубы провалились, словно кусаешь воду!

Каа оббежала саранчу сзади, без разгона прыгнула изо всех сил и упала твари на спину, над крыльями, содрогаясь от резких её движений. Та просела под её весом, но тут же выпрямила лапы, не прекращая рыть адскую нору. Каа всегда нападала сзади, а дальше действовала по обстоятельствам. Если шея врага позволяла захват, она резким движением к плечу сворачивала голову. А когда длины руки не хватало — вскрывала жилу на шее и уходила, давая добыче истечь кровью. У этого шея была тонкой. Она сделала привычный захват, но человечья голова на теле насекомого мягко и пластично повернулась на сто восемьдесят градусов, мужское бородатое лицо едва ли не вплотную приблизилось к её лицу и равнодушно уставилось — чего тебе? Кого-то это янтарное, полупрозрачное бородатое лицо напоминало, но времени думать не было. Чувствуя, как шевелится шерсть на уродстве, Каа с гортанным криком ударила наотмашь. Она целилась в висок и глаз, но рука прошла сквозь полупрозрачную голову, словно вилка сквозь овсянку. Лицо тут же отвернулось с безразличием, перетекло в прежнее положение, зазубренные лапы с дьявольской силой обрушились на уничтоженное ими, некогда крепчайшее покрытие, а потом адское насекомое рухнуло в пробитую им дыру, увлекая за собой Каа и нескольких нерасторопных зверей.