Ямщина
Шрифт:
– А если разнесет?
– Боишься? Значит, господин офицер, судьба у нас такая, неласковая. Ну, все, давай спать, завтра день длинный.
На следующий день Боровой о чем-то долго говорил с угрюмым хозяином, а после, взяв лыжи, отправился вниз по речке, наказав перед этим Петру:
– Ты пока отдыхай, господин офицер, я к завтрему вернусь, сбегаю тут недалеко. Не вздумай за мной следить, а то хозяин рассердится.
Хозяин и впрямь не спускал с Петра глаз, а если куда отлучался, за гостем приглядывала баба, щуря холодные, раньше времени выцветшие глаза. Но Петр и не собирался следить за Боровым. Как тут уследишь? Без лыж
Чтобы скоротать время, Петр отыскал во дворе большую палку, изогнутую так, что она походила на трость с ручкой. Примерил ее для себя, обрубил и стал украшать резьбой. Сам не ожидал, что это заделье ему так понравится. Резьба получалась ровная, красивая, а гладко обструганная ручка сама влипала в ладонь. Петр даже не удержался и прошел, опираясь на палку, по двору.
Так и день минул.
После молчаливого ужина Петр сразу уснул, но посреди ночи, будто его толкнули, внезапно пробудился. Прислушался. В избе, как и в прошлую ночь, было тихо, даже мышиного шебаршанья не слышалось, а вот за окном, на улице, не прерывался тоненький и непонятный звук, тянулся, как нитка, без единого обрыва. Стараясь не шуметь и осторожно наступая на половицу, чтобы она не скрипнула, Петр поднялся, неслышно подошел к окну и отшатнулся: по стеклу, даже в темноте было видно, беззвучно скребли кривые растопыренные пальцы, а снизу поднимался тонкий звук, не разобрать – то ли визг, то ли плач. Казалось, что щенок ноет. Но нет – человеку принадлежал этот странный звук. Пытаясь разглядеть – кто там, Петр встал на цыпочки, едва не выдавливая лбом стекло, но успел уловить только неясное шевеленье – в горнице заскрипела кровать.
Кашляя и ругаясь себе под нос, хозяин громко протопал к печке, натянул пимы и вышел на улицу. Петр, босиком, скользнул за ним следом.
Из-за горы поднимался серпик месяца, иззубренные макушки кедрача на вершине озарялись бледным светом, темнота раздергивалась и редела. В этой полутьме неясно, но все-таки виделись и могучий заплот, и наглухо запертые ворота, и темная стена угрюмого, настороженного бора.
Хозяин уверенно дотопал до угла, завернул, и оттуда донесся его хриплый после сна голос:
– Какого рожна скулишь? Жрать хочешь? Ступай в баню! Там тебе жратва стоит! И не лазай через заплот, не лазай, а то подстрелю ненароком. Сколько раз талдычить, чурка ты с глазами!
В ответ – неясное бормотанье, и вдруг, прерывая его, как всхлип, ясно и отчетливо прозвучало:
– Майн готт! Майн готт!
– Будет тебе и майна, если меня слушать не станешь, – хозяин откашлялся, сплюнул себе под ноги, – давай в баню, ступай, ступай…
Послышалось за углом сопенье, затем шаги, Петр попятился с крыльца в сени, оставив дверь приоткрытой. И в эту широкую щель увидел, как хозяин вытолкал из-за угла какое-то странное, лохматое существо. Только приглядевшись, Петр понял, что это мужчина, донельзя заросший бородой, которая доставала ему до пупа. Длинные волосы на голове космами валились на плечи. Одет он был в немыслимое рванье, которое при ходьбе шевелилось на нем, как живое, – каждая тряпочка по отдельности.
– Иди, иди, – приговаривал хозяин, нетерпеливо подталкивая странного ночного гостя в спину и направяя его к бане, стоявшей в дальнем углу широкой ограды. И еще раз, перед тем как двери бани захлопнулись, донеслось до Петра:
– Майн готт!
Хозяин
«Что же это за оборванец, который бормочет по-немецки? – мучительно думал Петр, – какая связь между ним и хозяином? И какая связь с Боровым?» Но никакой, даже самой маленькой зацепки, ухватить не мог. Получалось, что Боровой тащил его за собой, как незрячего.
С этими безрадостными мыслями он и забылся тревожным сном.
Боровой появился на следующий день, к обеду. Потный, запаренный так, что над ним дымок курился, он скинул лыжи и бухнулся на нижнюю ступеньку крыльца. Покряхтывая от усталости, вытянул натруженные ноги. Глазки под белесыми поросячьими бровями весело поблескивали. Блаженно улыбаясь, Боровой подмигнул Петру:
– Вот, вернулся, как обещал. Какие новости, господин офицер? Все тихо, спокойно?
– Почти что так, – ответил ему Петр, – если не считать появления одной странной особы…
– Какой такой особы? – насторожился Боровой.
– Да скребся ко мне ночью в окно какой-то юродивый, – Петр помолчал, наблюдая за выражением лица Борового, и продолжил: – На вид – бродяга бродягой, но бормочет по-немецки. Я уж не знаю – может, приснилось?
– Приснилось, приснилось, господин офицер! – Боровой упруго вскочил со ступеньки и кинулся в дом. Оттуда сразу послышался его разъяренный крик, перемежаемый матерками.
Хозяин в ответ пытался что-то глухо и невнятно бубнить, но Боровой тут же перебивал его и начинал орать и материться еще громче. Внезапно все стихло, как отрезало, и в наступившей тишине послышался смачный звук увесистой оплеухи.
Боровой выскочил на крыльцо, едва не сшиб со ступеньки Петра и бросился к бане, косолапо раскидывая в беге толстые ноги. Рывком распахнул дверь, согнувшись, нырнул в темное нутро, но тут же вылетел обратно, размахивая пустой глиняной чашкой.
– Затопчу! – ревел он, – затопчу, сволочуга!
И снова – в дом. Хряпнулась об пол чашка, слышно было, как с глухим стуком разлетелись осколки. А дальше, без перерыва, сплошные, хлесткие удары. Истошно заголосила баба. Удары прекратились. Боровой вывалился на крыльцо, изумленно оглядел свой сжатый кулачище и нежно подул на него. А после пожаловался:
– Морда у дурака, как каменна! У-у-ух, господин офицер, дела у нас – хуже некуда! Собирайся, поедем.
– Куда?
– Домой поедем, хватит, попутешествовали!
– А юродивый-то ушел?
– Улетел! На ковре-самолете! Собирайся скорей и не приставай с расспросами, надо будет – сам скажу. Ты же клялся, что нелюбопытный.
Петр не отозвался.
Хозяин, сплевывая кровь с разбитых губ, быстро запряг лошадей, сам отчинил тяжеленные ворота. Делал все это, не поднимая глаз, уперев взгляд себе под ноги.
– И гляди у меня, – обернувшись, размашисто погрозил ему бичом Боровой, – во все шары гляди, иначе я тебе их вышибу!
Хорошо отдохнувшие лошади сразу взяли веселый ход. К вечеру выбрались на тракт и заночевали на первом же постоялом дворе, где беспощадно разбойничали голодные и вездесущие клопы. Петр с Боровым чесались, ворочались и, в конце концов, не выдержав, дружно поднялись еще до рассвета, отказались от чая и выехали на Томск.