Ялгуба
Шрифт:
Леша сбавил газ. Навстречу нам шли загорелые люди с лопатами, кирками, топорами.
— На пожар идут. Теперь у нас здесь аэропланы летают... Смотрят, где дым. Знать дают. В самом начале захватывают. А то раньше, говорят, без спросу, целые волости выгорали...
ИСПЫТАНИЕ ШОФЕРА
— Леша, — говорю я шоферу,— наша машина как-то ненормально скрипит, не по-хорошему.
Но Леша даже и не хочет отвечать на мои замечания о машине. Куда, мол, ты,
Узнав об этом и задав два-три вопроса о танках, Леша снисходительно говорит:
— Машина моя сношена. Сотни километров пробежала сверх норм. Вот Гюллинг, — ну, знаешь, наш карельский председатель Совета Народных Комиссаров,— меня один раз испугал. Едем мы по гладкой дороге, на хорошем, новом «бьюике». Вез я его в Маткачи в баню. Там на берегу озера есть черная деревенская баня. Гюллинг очень любил в народной бане мыться и на полках париться. Часто перед выходным ездил туда из города.
Я везу его, вдруг он мне говорит: «Леша, слышишь, машина скрипит?»
Я прислушался и слышу — действительно скрипит. А откуда скрип, понять не могу. Машина совсем новая. Перед выездом, как всегда, осматривал. Знал ведь, что председателя везу.
А он смотрит на меня, весело улыбается и снова говорит:
«Скрипит...»
Остановил я машину... Мотор осмотрел. Проверил... Казалось бы, все в порядке. Под машину слазил... Все ладно. Поехал дальше. Никакого скрипа. Через минут пять опять начинает скрипеть. И опять товарищ Гюллинг скрип этот заметил раньше, чем я.
Эх, думаю, нашего горя и топоры не секут... Опозорился...
Снова осматриваю мотор, рессоры, кузов, шасси. Все как быть должно. А вот поди ж ты, скрипит...
Хороший пассажир, думаю, этот Гюллинг: все сидит, улыбается, другой бы уж и ворчать начал.
Это, заметь себе, факт из жизни: чем главнее и умнее начальник, тем обходительнее и вежливей, а какой-нибудь барской курицы племянник всегда кичится, грубит ни за что ни про что.
Ничего не обнаружил. Но еду уже тихо. Газ даю в обрез.
Попарились мы с Гюллингом в бане.
На обратной дороге опять, нет-нет да заскрипит.
«В какой части,— спрашивает товарищ Гюллинг,— заело? В моторе? В передаче?»
«Ни в какой ничего не вижу. Должно быть, все в порядке»,— отвечаю. А сам думаю: черта с два в порядке, когда такой ехидный скрип.
Доставил домой Гюллинга. Приезжаю в гараж, машину ставлю, осматриваю — ничего понять не могу. Вожусь, разбираю. Ума не приложу.
Арви видит мое беспокойство.
«В чем дело?» — спрашивает.
Объясняю, что скрипело, а причин не вижу...
«Помоги, говорю, разобраться».
А он только смеется и говорит:
«Молчи громче. Ты Гюллинга вез... Он это не в первый раз над молодыми, новыми шоферами шутит. Ставь машину — все в порядке».
«То
А он еще пуще смеется.
«Это Гюллинг сам и скрипел».
«Как? Чем?»
«Да у него одна нога искусственная, протез на шарнирах, он и поскрипел немного, чтобы тебя испугать, проверить твою шоферскую подготовку, не найдешь ли ты ненастоящей причины, не станешь ли ему пули заливать...»
Ну, думаю, хорошо, что не соврал ни про подшипник, ни про диск. А признаться, не хотелось перед самим Гюллингом показаться дураком. В первую минуту соврать хотел: на дифференциал сослаться.
— Гюллинг каждую самую захудалую кузницу в Карелии знает... Все изучил и изъездил,— с уважением говорит Ильбаев.— Достойная личность. Энтузиаст.
И снова летит по прямой дороге — видно вперед на несколько километров наша машина...
— Да, Гюллинг человек заслуженный, — медленно говорит Вильби, не выпуская изо рта трубки. — Из финского рабочего правительства в восемнадцатом году он последним покинул Финляндию. Во время белого террора он в Выборге в канализации шесть дней прятался. Выжидал. Потом уже нелегально перешел в Советскую страну. Это было нелегко.
После его медленной речи в автомобиле снова воцаряется молчание.
Резкий толчок сбрасывает меня с пружинного кожаного сиденья. Я ударяюсь головой в натянутую парусину потолка. Машина останавливается.
Перед нашим «фордом» стоит пустая телега. Пожилой крестьянин ехидно спрашивает Лешу:
— Что, твоя машина лошади моей испугалась?
— Ты должен был уступить мне дорогу,— сердится Леша.
Встречный крестьянин проезжает дальше без лишних слов. На Лешином лице написаны тревога и злость. Он озабоченно говорит:
— Камера сдала. Если бы и не этот дядя, все равно пришлось бы остановиться.
ЧЕСТЬ ТРУДУ
Мы выходим из машины.
Да, пострадали и шина и покрышка...
По очереди накачиваем ручным насосом воздух. Мы уже вспотели, но результатов нашего труда не видно... Камера пропускает воздух.
— Всегда беру с собой и запасную шину и покрышку, а сегодня как назло!..— И Леша смущенно снимает покрышку и начинает возиться с камерой.
Мимо нас проезжает еще одна пустая телега.
Человек, сидящий на ней, приветливо с нами здоровается: — Бог в помощь!
— Сколько осталось до Ялгубы? — спрашивает его Ильбаев.
— Километров шесть.
— Ну, мы пешком дойдем за час,— не обращаясь ни к кому, говорит Ильбаев.
— Зачем пешком? Может, еще исправлю.
Но в этом Лешином «может» слышится нотка безнадежности.
— А сколько от Ялгубы до железной дороги? — продолжает свой допрос Ильбаев.
— Больше двадцати,— нехотя отвечает Леша.