Якудза
Шрифт:
— Это тебя ОМОН принимал. Или СОБР, — сказал голос справа. — Тебя как внесли — я сразу просек, что не отделение. Когда отделение принимает, человек пятнистым, как камуфляж, не бывает. Так, дадут пару раз по почкам — и ладушки. Короче, не свезло тебе, парень. Конкретно не свезло.
Витек пересилил боль и повернул голову.
Справа, на железной, сваренной из металлических полос кровати, прислонившись спиной к зеленой бугристой стене, сидел крупный, бритый наголо мужик в спортивном костюме.
— А все же лучше тебе не дергаться, — повторил мужик.
— Сам разберусь, —
— О, наш человек, — удивился бритый. — Так за что тебя так?
Боль во всем теле была тупая и какая-то… привычная, что ли? За последние дни Витька так много били, что организм, похоже, потихоньку начал к этому делу адаптироваться.
— Где я? — спросил Витек.
— О! — снова удивился бритый, да так, что брови у него задрались кверху и кожа на лбу собралась в кучу мелких складочек, отчего хозяин лба стал похож на бульдога. — В ментовке, где ж еще. В ИВСе.
— Это что?
— Чего «что»? — не понял бритый.
— «Ивсе» что такое?
— Не наш человек, — констатировал бритый. — Не «ивсе», деревня, а ИВС. Изолятор временного содержания.
— Временного? Это значит, скоро отпустят?
Бритый раскатисто расхохотался. Ржал он долго и зычно, так что в металлической двери открылось окошко. В окошке обозначилась голова в фуражке и заорала:
— Да потише вы там, ё-мое. Как не в тюрьме прям сидят, а в комнате смеха.
Бритый ржать перестал, вытер выступившие слезы и уставился на Витька, как Иван-царевич на говорящую лягушку.
— И откуда ж ты такой свалился, а?
Витек набычился и отвернулся.
— Да ладно тебе, братуха, не прими в ущерб, — примирительным тоном сказал бритый. — Просто прикол ты отмочил — хоть стой, хоть падай. Ты хоть поясни — мент, что тебя сюда приволок, правду сказал или обратно порожняк прогнал?
— Насчет чего? — глухо спросил Витек.
— Насчет тебя. Что ты четырех хачей вглухую замочил.
Витек откинулся на собственную свернутую комом куртку и зажмурился. Значит, все правда. Значит, это был не сон, а просто короткое замыкание мозгов.
Все помнилось очень смутно, будто и правда все происходило во сне. Ибрагим пытается вырвать сумку, собственная рука с револьвером — полуреально, как в китайском привокзальном игровом автомате со стрелялкой — вроде бы и сам все делаешь, а вроде — кто-то другой, к тебе отношения совсем не имеющий. Потом листва и контуры распростертых на ней тел, из-под которых красными медленными лужами расплывается кровь, расколотый затылок Саида… И красота неземная вокруг, и восторг безумный от этой красоты, и чей-то голос в голове, и обрушившаяся после темнота, в которой не было ничего, кроме этого голоса, декламирующего до слез прекрасные стихи, которые теперь, как ни силься, уже не вспомнишь…
— Правда, — сказал Витек.
— Ну, ты даешь! — восхитился бритый. — Достали небось круто, а?
— Долг навесили, сестру украли, — механически ответил Витек.
— Не, ну ты в натуре пацан духовитый, — не успокаивался бритый. — Тебя как звать?
— Витек.
— Уважаю. А
Витьку говорить не хотелось. Он лежал, закрыв глаза, и рассматривал темноту. Но не было того голоса в этой темноте. Был лишь голос бритого Афанасия, назойливо жужжащий в ушах.
— Конечно, от братвы тебе всегда и везде уважение будет. Как ни разложи, на беспредел ты достойный ответ дал. Тем более, говорят, что по сто пятой второй сейчас вышку отменили.
Витек открыл глаза.
— Сто пятая вторая — это что?
— Статья УК, — оживился Афанасий. — Убийство с отягчающими. От восьми до двадцати. Или пожизненное. Или вышак. Твоя статья то есть.
— То есть мне здесь минимум восемь лет сидеть? — медленно спросил Витек.
— Почему здесь? Здесь так, что-то типа предбанника. Щас они там со статьей по-быстрому определятся и на тюрьму тебя повезут. Хотя, чего там особо определяться — и так все ясно. В тюрьме в одиночке с полгодика попаришься под следствием — и в зону.
— Или к стенке.
— Или так, — кивнул бритой головой Афанасий. — Но это — вряд ли. У нас менты нынче на Запад равняются, а там мочить нашего брата не положено. Там зэков воспитывать полагается. Это скорее черные в хате на тюрьме или на этапе тебя грохнуть попытаются. Так что не зевай, братуха.
Витек молча приподнялся с кровати, свесил ноги, подождал, пока перестанут кружиться перед глазами грязно-желто-коричневые плитки пола, потом встал и направился к кранику, торчащему из стены над дыркой в полу.
— Отлежался бы малешко, — неуверенно сказал Афанасий.
Витек не ответил. Он открыл краник и подставил голову под струю ледяной воды.
Постепенно кожа затылка от холода потеряла чувствительность — только неснятые швы слегка саднили — но и в голове, и в остальном организме стал намечаться порядок. Дырка параши перестала плавать перед глазами туда-сюда, боль в теле притупилась и ушла на второй план. На первом плане осталась одна-единственная мысль.
Маленькая дверца, врезанная в большую металлическую дверь камеры, опустилась вниз.
— Хорош купаться, — строго сказала голова в фуражке, обозначившаяся в проеме дверцы. Под фуражкой имелся довольно крупный нос сизоватой расцветки. — На выход.
— С вещами? — со своих нар поинтересовался тезка великого путешественника.
— Было б с вещами — я б сказал, — огрызнулась голова, открывая большую дверь. — Руки за спину.
Витек закрыл кран, мотнул головой, отряхивая воду с волос, и чуть не упал. Предательский пол снова качнулся в сторону на манер палубы тонущего корабля.