Яковлев А. Сумерки

Неизвестно

Когда Шкирятов заговорил о необходимости серьезных вы­водов, Кашин вскочил и в крикливом тоне заявил:

— Какие выводы? Надо немедленно их всех с работы сни­мать, из партии исключать! Надо помнить указания товари­ща Сталина о борьбе с троцкизмом!

Шкирятов не мог стерпеть подобного. Он посмотрел на Кашина и сказал:

— Ах, вот ты какой! ЦК хочешь учить уму-разуму!

И, обращаясь к Ситникову, добавил:

— Как вы могли допустить, чтобы люди, не умеющие вес­ти себя в ЦК, работали в партийном аппарате?

Вторая встреча со Шкирятовым была тоже достаточно нервной.

Вызвал меня новый первый секретарь обкома Владимир Лукьянов

и сказал, что меня вызывают в КПК. Приехал в Москву, позвонил по телефону в приемную Шкирятова, как и было велено. Шкирятов встретил меня хмуро, начал с того, что в ЦК поступило письмо, в котором сообщается, что я не проявляю необходимой активности в борьбе с засильем «космополитов» в вузовских коллективах, особенно в меди­цинском институте. Начал упрекать в том, что я не понимаю линии партии и, как результат, способствую развитию кос­мополитизма. Я мало что понял, лепетал что-то невразуми­тельное, например, что в Ярославле космополитизм никак се­бя не проявляет.

— Иди, — буркнул Шкирятов, — будем принимать реше­ние.

Но когда я пошел к дверям, он спросил:

— Почему хромаешь?

— Фронтовое, — ответил я.

— Где воевал?

— На Волховском.

— В каких частях?

— В морской пехоте.

Он велел мне вернуться к столу, уже без железа в голосе стал рассуждать о бдительности, о коварстве империализма и прочем. И отпустил с миром. А «козлом отпущения» назна­чили, видимо, кого-то другого.

Третья встреча закончилась и вовсе конфузом. Меня выз­вали в ту же контору, Шкирятов и на сей раз не узнал меня. Перед ним лежало письмо. Не поднимая головы, он начал го­ворить, что я не понимаю (опять не понимаю!) политики пар­тии в отношении интеллигенции, допустил перегибы в борь­бе с космополитизмом. Зачитал несколько фамилий из лежа­щей перед ним бумаги, которые мне ничего не говорили, за исключением фамилии профессора Генкина. Я сказал, что Генкин уехал с повышением в Воронежский университет за­ведовать кафедрой. Прошел по конкурсу. Некоторые препо­даватели из мединститута вернулись домой, в Ленинград.

А затем сказал Шкирятову:

— Матвей Федорович, вы беседовали со мной год назад, но говорили совершенно о противоположном.

Он взглянул на меня и, видимо, вспомнил, затем спросил, в чем было дело. Я объяснил. Принесли прошлогодние бума­ги. И вдруг он воскликнул:

— Смотри, а почерк тот же самый.

При мне Шкирятов позвонил первому секретарю обкома, а также в КГБ и приказал найти анонимщика. Нашли. Им оказался бывший секретарь одного из райкомов партии, ко­торого сняли с работы за пьянство, а я как раз проводил «це­ремонию» снятия.

В начале 1953 года я был приглашен в ЦК КПСС для раз­говора о переходе на работу в ЦК, в отдел школ. Согласился. Мать опять была против, отговаривала меня от переезда в Москву. «Лексан, — говорила она, — не езди туда, скажи, что ребенок маленький родился». Неотразимый аргумент! Мама не хотела, чтобы я еще дальше уезжал от родительско­го дома.

Тем временем умер Сталин. Ярославль затих. Улицы опус­тели. Собралось бюро обкома партии. Все молчали. У всех одно на уме: как будем жить дальше? Казалось, что жизнь закончилась, — настолько все были оболванены. Что ни го­вори, а Сталин прекрасно знал психологию и уровень куль­туры народа и очень ловко манипулировал настроениями, привычками, слабостями, характерами людей, их склонно­стью к обожествлению «вождей». Что касается номенклату­ры, то она просто испугалась за свое будущее.

Свободный хозяин — вот

она, великая надежда России. Вонзись она в практику, Россия спасена, Россия возрождена.

Автор

Глава третья ПЕТР СТОЛЫПИН

Хозяину нельзя, нет времени скучать. В жизни его и на пол­вершка нет пустоты — все полнота. Одно это разнообразье занятий, и, притом, каких занятий! — занятий, истинно возвышающих дух. Как бы то ни было, но ведь тут человек идет рядом с природой, с временами года, соучастник и собе­седник всего, что совершается в творении.

Н. В. Гоголь

О

этой и следующей главе я хочу рассказать о наиболее крупных попытках реформирования российской жизни XX века. Представляют интерес программы великих умов России, многие положения которых еще ждут своего решения и в новом столетии. Речь идет о судьбах столыпин­ских реформ и надеждах, связанных с Февральской демо­кратической революцией 1917 года.

'к 'к 'к

Начну со столыпинских реформ.

Земля — судьба России, но судьба роковая. В нерешен­ности земельного вопроса — истоки отсталости страны. Иск­лючительная острота этой проблемы особенно выпукло на­шла свое выражение в споре двух гениев России — Льва Ни­колаевича Толстого и Петра Аркадьевича Столыпина.

Из письма Л. Н. Толстого — П. А. Столыпину

26 июля 1907 г.

...Причины тех революционных ужасов, которые происхо­дят теперь в России, имеют очень глубокие основы, но одна, ближайшая из них, это недовольство народа неправильным распределением земли.

Если революционеры всех партий имеют успех, то только потому, что они опираются на это доходящее до озлобления недовольство народа.

...Несправедливость состоит в том, что как не может су­ществовать права одного человека владеть другим (рабст­во), так не может существовать права одного, какого бы то ни было человека, богатого или бедного, царя или крестьяни­на, владеть землею как собственностью.

Земля есть достояние всех, и все люди имеют одинаковое право пользоваться ею. Признается это или нет теперь, бу­дет ли или не будет это установлено в близком будущем, всякий человек знает, чувствует, что земля не должна, не может быть собственностью отдельных людей точно так же, как когда было рабство, несмотря на всю древность это­го установления, на законы, ограждавшие рабство, все знали, что этого не должно быть.

То же теперь с земельной собственностью.

...Вы стоите на страшном распутье: одна дорога, по ко­торой Вы, к сожалению, идете — дорога злых дел, дурной славы и, главное, греха; другая дорога — дорога благородного усилия, напряженного осмысленного труда, великого доброго дела для всего человечества, доброй славы и любви людей. Неужели возможно колебание? Дай Бог, чтобы Вы выбрали последнее... (Л. Н. Толстой. Полн. собр. соч. Т. 77. С. 164—168)

Из ответа П. А. Столыпина — Л. Н. Толстому, 20—23 ок­тября 1907 г.