Яковлев А. Сумерки

Неизвестно

В то же время победная поступь нашей армии пьянила, всем существом своим я продолжал воевать, разные сомне­ния и разочарования становились как бы мелкими, никчем­ными. Я помню утро Дня Победы. Весть о конце войны про­гремела, как майская гроза. По улицам бежали люди, стучали во все окна и кричали, кричали... Все ринулись на площадь у театра имени Волкова. Рыдания от горя и радости, бесконеч­ные объятия и поцелуи незнакомых людей. Уже не снаряды гудели над площадью, а стоял непрерывный гул людского восторга и людского горя, поселившегося в каждой семье на многие годы.

Еще во время учебы я женился. На студентке того же инс­титута Нине Смирновой. На красивой девушке,

за которой ухаживал не я один. Она была улыбчива, любила танцевать, брала призы по вальсам. А я ревновал.

Сентябрь, мелкий дождик. Мы пошли регистрироваться. Все было скромно. Случился и еще подарок. На свадьбу при­шел отец, он, оказывается, накануне вечером вернулся из ар­мии, не предупредив нас о приезде. Справили свадьбу. Мой тесть, Иван, — чудесный человек, добрейшей души, мы с ним были в прекрасных отношениях. Теща, Екатерина, тру­женица, всю жизнь работала. Сын их Анатолий погиб на фронте, под Новороссийском.

Жизнь текла своими ручьями и реками.

Пленные немцы строили в Ярославле набережную, вос­станавливали дома, разрушенные бомбежками. Ходили по городу без конвоя. Пришел один как-то к нам и попросил хлеба. Теща посадила его за стол, накормила, чем могла. Я сказал ей:

— Что же ты делаешь, ведь они твоего сына убили!

— А может быть, какая-то немецкая мать и моего сына покормит.

Она продолжала надеяться, что сын жив.

...Прошло какое-то время, и меня неожиданно вызывают в обком партии. Там ведут в одну из комнат, где сидит мило­видная женщина, представляется инструктором ЦК, начина­ет вести со мной изучающий, ознакомительный разговор. Разговор доброжелательный. Затем спрашивает, почему бы мне не попробовать поступить в Высшую партийную школу? Я сказал, что еще не закончил институт. Ничего, окончите потом. Всего из Ярославля было отобрано для экзаменов шестнадцать человек. Меня разбирало любопытство. Никог­да в Москве не был. Поехал. Сдал экзамены.

В ВПШ учился всего год, но это был год, малость успоко­ивший мятущуюся душу. Мы чувствовали себя свободно. По­мню интересные семинары, дискуссии, на которых высказы­вались разные точки зрения. Много читал, изучал англий­ский. Но через год школу расформировали. Всех, кто имел высшее или неполное высшее образование, отослали назад — по партийным комитетам. Поначалу в Ярославле не знали, что со мной делать. Но потом взяли инструктором сектора печати областного комитета КПСС. Читал районные газеты, выиски­вал там «блох». Писал записки по этому поводу, приглашал редакторов районных газет на «задушевные беседы». Практи­чески бесполезная работа, но иногда и от нее был толк. В рай­онных газетах можно было прочитать такое, чего не найдешь ни в областной, ни в центральных газетах. Там люди понаив­нее, и бывало, что писали о реальностях районных будней от­крыто, без утайки.

Потом судьба повернула меня на другую дорогу. На бюро обкома готовился отчет некоторых секретарей райкомов об организации соревнования. Дело тухлое. Меня послали в Гаврилов-Ямский район. Там я нашел немало бумажных со­глашений о соревновании, но ни одного соревнующегося. Когда стал проверять, то оказалось, что и соглашения подпи­саны по телефону, никто ни с кем и не собирался соревно­ваться.

Состоялось бюро обкома, где я тоже выступил. Сказал, что в жизни никакого соревнования нет. Меня стали упре­кать за то, что по молодости я не все увидел, надо было по­глубже заглянуть в политическую суть вопроса. А вот редак­тору областной газеты «Северный рабочий» Ивану Лопатину мое выступление понравилось, он попросил написать статью в газету. Написал. Назвал ее «Соревнование

по телефону». Напечатали. Больше того, главный редактор обратился в об­ком партии с просьбой назначить меня членом редколлегии областной газеты. Работал там более трех лет.

Я многому научился в газете. Об этом можно рассказы­вать без конца. Писал очерки, рецензии на кинофильмы, пе­редовицы. Конечно, частенько выпивали. То зарплата, то го­норар. Вообще говоря, работа в газете — трудное дело, осо­бенно с нравственной точки зрения. Но что тут поделаешь? Одним из шуточных принципов, которыми мы руководство­вались, была песенка, сочиненная замечательным поэтом Юрием Ефремовым, работавшим в нашей газете. Вот она: «Мы решили: Бросим пить! Значит, так тому и быть! День не пьем! И два не пьем. А сойдемся — запоем: «Мы решили бросить пить. Значит, так тому и быть!» Третий день уже не пьем, третий день еще поем: «Мы решили бросить пить. Значит, так тому и быть!» На четвертый песню — к чер­ту! Надоело нам не пить. Значит, так тому и быть!»

Недавно просматривал свои старые статьи. Статьи своего времени, ничего не скажешь. Серые, как солдатское сукно, они не выходили за рамки официалыцины, были просто «правильными», а часто — халтурными. И тем не менее именно в газете я научился сооружать из слов фразы, освоил какую-то логику письма. Каждодневный труд и обязанность сдавать определенное количество строк или, скажем, подго­товка редакционных статей, на которые редактор давал не более двух-трех часов, приучали, во-первых, к ответствен­ности и быстроте соображения, а во-вторых, к цинизму. И вот этот веселый и здоровый цинизм как бы витал в редак­ционной семье. Все это чувствовали, но никто не знал, как может быть по-другому. Да и не думали об этом.

Писали иногда статьи, совершенно не представляя воз­можные последствия, даже не думая о личной ответствен­ности. Совесть очищали ссылками на заказы начальства. Ни­куда, мол, не денешься. И халтура частенько посещала газет­ные страницы...

Скажем, вызывает меня однажды главный редактор и го­ворит: «Срочно нужна рецензия на фильм «Сталинградская битва». Говорю ему, что фильма не видел.

— А его еще и нет в области. Но в кинопрокат пришли рекламные буклеты. Тебе их скоро принесут. Нельзя опазды­вать с рецензией.

Пошел писать. Получилось два подвала. Напечатали. По­хвалили. Премировали. Не меня, конечно, а «Сталинград­скую битву».

В коллективе была очень доверительная обстановка. Я с душевной теплотой вспоминаю Валю Елисееву, Аню Черток, Осю Берлина, Женю Соколову, Колю Гендлина, Колю Соко­лова, Сеню Подлипского, Колю Грибкова. Они терпеливо учили меня газетному делу. Мы разговаривали обо всем, не особенно сдерживая себя в оценках. И как-то проносило. То ли редакционный стукач был ленив, то ли его вовсе не было, не знаю.

А в обкоме партии тем временем шла очередная реорга­низация. Я был приглашен туда заместителем заведующего отделом пропаганды и агитации, а вскоре новый первый секретарь обкома Георгий Ситников внес предложение в ЦК об утверждении меня заведующим отделом школ и выс­ших учебных заведений обкома КПСС. Этот уровень был уже номенклатурным. Обнажились новые для меня детали жизни. Например, начальник соответствующего отдела из КГБ (я, право, не знаю, как он точно назывался) должен был время от времени приходить ко мне и рассказывать об об­щей обстановке в институтах, об антисоветских разговорах, о тех, кто слушает «Голос Америки», сообщать результаты перлюстрации писем и прочее в том же духе.