Яконур
Шрифт:
— Вы ведь знаете, у меня одно увлечение в жизни — работа. Может быть, я смотрю на вещи неверно; однако я считаю, что так должен жить каждый мужчина…
Остановился перед Капитолиной, она сидела в первом ряду.
— И каждая женщина, если уж ей выпало работать в нашем институте.
Шевеление в зале.
— Прогресс в науке у нас тоже плановый, всем вам это хорошо известно. При тех деньгах, какие жрут наши с вами эксперименты… Словом, не надейтесь найти доброго дядюшку, который бы сказал вам — занимайтесь на здоровье чем хотите. Так вот, мне кажется,
Яков Фомич почувствовал: настроение создано; сейчас должен быть поворот к делу.
— Когда говорят, что надо сосредоточить внимание на наиболее перспективных направлениях, вы не должны считать, будто к вам это отношения не имеет. И когда я вам повторяю, что наука в целом и каждый ученый в отдельности обязаны окупать себя, вам не следует думать: мели, Емеля, твоя неделя. Это уже не просто так носится в воздухе…
Пауза. Перестал ходить.
Яков Фомич ждал. Сейчас скажет.
— Что из этого следует? Из этого следует, что нам с вами надо дружно навалиться на одно общее дело. На одну тему. Не распыляться, как это делали лебедь, рак, щука и многие другие, а, напротив, сконцентрировать свои силы на одном направлении. На, знаете, направлении главного удара. А пока у нас и вправду ситуация как у дедушки Крылова… Поверьте, я говорю, оценив положение института со всех сторон. Важно сделать это именно сейчас. От этого зависит наша с вами судьба…
Назаров наклонился к Якову Фомичу, хотел что-то сказать; Яков Фомич остановил его.
— Сосредоточить усилия необходимо на актуальной теме, которая дала бы ощутимые результаты. Начать загодя, чтобы результаты выложить на стол, едва они потребуются. Знаете: дорого яичко ко Христову дню… Вот, помните, я говорил как-то на совете, мы у себя в отделе начали кое-что… И кое-что из этого кое-чего мы уже сделали. Там есть такой эффект, это, знаете, тоже носится в воздухе, я улавливаю, это еще не говорится, но уже… Где у нас мел?.. И вот если всем хорошенько навалиться на это дело…
Яков Фомич не считал, что замысел в принципе плох, скорее был к нему безразличен. Но ведь не о том Вдовин…
— Валерий, вы помните, мы с вами это обсуждали?
Все смотрели на Валеру.
Да, Валера помнил; и что с того?
Пауза.
— Вы, Валерий, считаете, что наука — это только то, чем занимаетесь вы сами… Михаил Михалыч, может, вы хотите что-то сказать?
Михалыч не хотел. Разве что повторить прежние свои сомнения: в этом месте уже копали…
— На первый взгляд, Михалыч, вы правы: нечего там делать даже самому хорошему старателю — единоличнику, кустарю без мотора. Ну, а если пригнать экскаватор, а?..
Все тянулось еще некоторое время; Вдовин пробовал реакцию то одного, то другого из ребят.
Якова Фомича обходил — и вопросами, и взглядом…
Ответ Капы: возможно, лучше поискать там, где трудности уже известны.
— Представьте, Капитолина, вам надо выбрать жениха из двух братьев. Про одного вы точно знаете,
Разговор стал топтаться на месте. Яков Фомич слушал рассеянно, был занят собой. Кто-то из вдовинских еще рисовал на доске, но ничего существенного. Сани не было.
Вдовин предложил формулировку: «Изучить возможность концентрации усилий…»
Обтекаемо, однако развязывает руки.
Яков Фомич все не мог собраться…
Проснулась Ольга от стука двигателя. Вскочила, взбежала по трапу на палубу.
Солнце, совершенно чистое небо, на воде — даже ряби нет, Умчался верховик!
«Путинцев» выходил на курс.
Умылась на корме под шлангом. Холодный воздух леденил мокрое лицо, Ольга растирала его полотенцем.
Снег выпал на дальних склонах, — как инеем покрылись. Или — подумала — как пирог, сахарной пудрой посыпанный… Значит, есть хочется!
Еще примерно час ходу…
Яков Фомич шел по длинному темному коридору. Стенные шкафы; стеклянная дверь; снова стенные шкафы; опять стеклянная дверь…
Черт, одышка, колоть начало, стало требовать остановиться; пошел медленнее.
Его нагнала Капитолина, ребенок раскраснелся, говорил быстро, сбивчиво; Яков Фомич потребовал повторить.
— В общем, у Вдовина еще раньше был готов приказ, он прямо так и начинается: «В целях концентрации усилий на наиболее важном направлении…» Ну и, в общем, забрать вас всех у Элэл и подключить…
Яков Фомич остановился, оглядел Капу. Вдовинская… И какая еще честолюбивая девочка. Из его отличниц. Что-то там делает у Герасима…
— Почему я прибежала? Потому что Герасим бы так сделал…
Вышли на точку, застопорили двигатель.
Спирт выпили. Ветер переждали. Можно работать.
Все — на корме.
Самой надо начать, самой в первой точке…
Ольга навесила батометр на стальной трос. Вышла к самому краю. Гена цепь поставил, чтоб не падать, хорошо. Тарахтение лебедки, батометр уходит под воду; красная лапа Никитича на переключателе, другая — на рычаге, притормаживает; плавно трос идет; цифры ловко выскакивают на счетчике, метры и десятки метров.
— Стоп, Никитич! Слегка отпусти…
Следующий батометр.
Никитич:
— Почтальона не забудь!
Не забудет.
Опять тарахтение лебедки, стоп, все сначала.
Потом еще батометр. И еще. Все.
Теперь надо очень четко…
К тому же это должно быть красиво.
Ольга нажала и отпустила кнопку; защелкнула.
— Бросай! — кричит Никитич.
Размашистый посыл вниз. Почтальон соскальзывает по тросу.
Он летит там, в воде, медленно, плавно… в одиночестве… пересекая слои… сквозь течения… встречает верхний из батометров, освобождает его, переворачивает и закрывает, — замыкает в цилиндре воду этой глубины… все бесшумно… и отрывается и летит дальше второй, к следующему батометру… и так до нижнего.