Ягодка опять
Шрифт:
Опять машет рукой.
— Убежал.
Невольно принимаюсь хохотать, представив себе этот неравный бой. А Любка в ответ — плакать еще горше.
— Любань, ну ты что это? А? Это не ты, а он жирный дурак!
— Он не жирный… — скулит Любка и наконец-то отхлебывает чаю.
Правда тут же морщится и отодвигает чашку от себя. Пойло по всей видимости и после моих манипуляций сладкое адски. Как ни жалко переводить добро, выплескиваю его в раковину и завариваю новую порцию. Сахарницу на всякий случай задвигаю куда подальше. Слежу за тем как Любка пьет. С хлюпаньем тянет
— И что теперь?
— Все.
— Ну и фиг с ним. Другого найдешь. Подумаешь горе-то?
Отвечает с убийственной убежденностью в голосе:
— Я жирная дура. Меня нельзя любить. Вот меня и не любят.
— И правда дура! Как не любят, если вешаются на тебя как на новогоднюю елку, еще локтями друг друга отпихивают?
— Сначала вешаются, а потом от… отвешиваются. Хоть бы один удержать захотел, повоевать за меня, добиться… Неа…
— Ну ты, мать, захотела! Позволь вернуть тебе твой же вопрос: тебе что осьмнадцать? Романтические глупости голову кружат? Еще, поди, сейчас о рыцаре на белом коне мне сейчас толковать станешь…
— А что? И стану. И попробуй скажи, что сама от такого отказалась бы.
Вздыхаю. Права. Кто бы стал отказываться? Вот только где ж его взять-то? Все больше вместо рыцарей что-то маловразумительное попадается. Вроде моего Саши, который в очередной раз пропал с горизонта так основательно, что словно бы действительно умер…
— Знаешь что, душа моя, пойдем-ка я тебя спать уложу. Утро вечера мудренее. Проснешься завтра, глядишь, все не таким скверным тебе покажется.
— Я жирная дура…
— А я мало того, что дура, мало того, что жирная, так к тому же еще и беременная неизвестно от кого. Нашла перед кем прибедняться!
Любка принимается пьяно хихикать. Это мне нравится значительно больше, чем давешние завывания. Вот ведь балда! Нашла из-за чего слезы лить. До этого своего Женьки таких мужиков бросала с великолепной легкостью! А тут ревет из-за какого-то дерьма, прости господи! Самовлюбленный хлыщ. При этом какой-то… пронырливый. Из таких как раз выходят отличные жополизы…
Еще какое-то время накачиваю подругу чаем, а потом стелю ей в своей комнате, на диванчике. Как-то неловко мне хозяйничать в чужом доме и укладывать подгулявшую из-за жизненных невзгод Любаньку в гостевой спальне…
Глава 8
Утром просыпаюсь поздно. И совершенно разбитая. Все-таки заполночные посиделки слишком тяжелы для моего бедного организма, которому и так на старости лет перепали никак не запланированные нагрузки. Удивляюсь, что проспала так долго. Почему, интересно, Ванька меня не разбудил? Спускаюсь вниз и сразу чую истинную причину происходящего. Дом весь наполнен потрясающими ароматами.
Как мышь за сырным духом иду на кухню. Ну точно. Когда у Любки стресс она всегда снимает его одинаково — наготавливает дикое количество самой разнообразной еды. А повариха она — от Бога. Надо признаться, что готовить-то я училась не у кого-нибудь, а у нее…
Ванька тут. Затаив
— Не стой с таким лицом, — командует моя решительная подруга. — Не видишь, тут еще есть и есть.
— Вижу. Тебе полегчало?
Улыбается смущенно, отбрасывая с лица огненную прядь.
— Да. И прости за вчерашнее. И за сегодняшнее тоже.
Осматривает стол и натыкается взглядом на Шурку. Накидывается воинственно:
— А Вы почему не едите?
На «Вы»? Значит не узнала. А он? Судя по всему тоже нет. Рассказать? Или пока понаблюдать? На Шуркином лице тоска. Глаза, которыми он косит в мою сторону умоляют.
— Да не могу я больше.
Любка воинственно упирает руки в свои крутые бока. Как любит делать Маша… Ну вот. Помяни и тут как тут. Появляется в дверях и окидывает мизансцену цепким взглядом. Любка ее не видит, продолжая буравить взглядом Сенцова.
— Надька, познакомься, это моя подруга Сашенька, она не курит и не пьет! И что самое скверное — не ест нифига. Потому что (в этом месте подруга моя демонстративно икает) больше не может!
Тон у Любки откровенно хулиганский. Я невольно принимаюсь хохотать. Маша бесшумно скрывается за дверью. Уверена, что побежала звонить Евгению Васильевичу и стучать на меня, непутевую. И ведь есть, что ей рассказать! Посреди ночи впустила в дом совершенно пьяную бабу, которая теперь перевела все продукты в холодильнике и насильно кормит не только Ваньку, но и ЕвгенияВасильевичева шефа…
Любка увлеченная своими переживаниями, которые, несомненно, сильно отличаются от моих, тяжело вздыхает.
— Все слабаки какие-то!
— Я не слабак, — возмущенно протестует Сенцов.
— Как это не слабак? Не хотите поддержать бедную женщину в минуту душевной невзгоды.
— Хочу! Но не могу…
— Ешьте!
— Вы моей смерти хотите!
— Вы же говорили, что ничего вкуснее не ели.
— Не ел. Но все равно больше не могу.
— Ешьте!
С тяжким стоном Шурка берется за вилку и запускает ее в тарелку с новым кушаньем, которое Любка уже поставила перед ним. Подруга моя при этом стоит, возвышаясь над ним и хмуря брови. Мы с Ванькой сидим и тихо хихикаем, переводя взгляды с одного на другого. Может все-таки пора заново познакомить их?
— Ты, Шур, прошлый раз очень верно подметил это качество моей подруги — она может быть очень убедительной.
— В смысле? — Любка смотрит на меня подозрительно.
— Любань, ты хоть познакомилась с ним как следует прежде чем закармливать до смерти? Узнали вы друг друга или нет?
Подруга моя хмурится еще больше. А Сенцов, судя по всему, уже все понял и теперь смотрит на Любку приоткрыв рот. А потом переводит взгляд на меня, и в глазах его я отчетливо вижу обещание мучительной смерти в том случае, если я скажу еще хотя бы полслова. Еще один любитель анонимности на мою голову! Приходится начать изворачиваться.