Йага
Шрифт:
– А ты заставь!
Ой, что началось! Лаялись, точно старухи! И родню приплетали, и до самого посадника клялись дойти. Вот этой-то распри Йага и не стерпела. Высвободила осторожно руку из ладони Рьяна, тихонько подошла, взяла у порога метёлку и всё прибрала. Опосля, так же молча, повернулась и побежала к обратно, тут же выбросив случившееся из головы. И только харчевник с рябым молодцем долго смотрели ей вослед и, сказать по правде, ещё и весь следующий день думали…
Вёл её Рьян к ряду столов, выстроившихся вдоль мостовой. Да только на столах
– Что встала? Сюда иди!
– И верно, ходи, ходи сюда, красавица! – засуетилась толстая торговка, оттесняя ведьму от товарок. – Выбирай что глянется!
– Нет, спасибо…
Своих денег у Йаги отродясь не водилось, а брать из матушкиного сундука она нипочём бы не стала. Поэтому могла только любоваться. Но Рьян подтянул её поближе.
– Выбирай. Отдарок тебе будет.
Выбирать?! Вот прямо так?!
– За что отдарок-то?
– Ну как? Ты ж диво какая мастерица у печи, – приподнял брови молодец. – А мне за твоё мастерство отплатить надобно.
Такое ведьма понимала. И правда, её чародейство рыжего от утопницы спасло. Можно и принять благодарность. Она осторожно коснулась мизинцем самого махонького невзрачного колечка, но Рьян на него и не взглянул. Цокнул языком и взял серьги с алыми каменьями.
– На.
Йага рот разинула. Дорогие же наверняка – вон как сверкают! Она на них не наколдовала!
Торговка же свою выгоду быстрее всех смекнула:
– Ах, как хороша в них девка будет! В целом свете другой такой чаровницы не сыскать! За эдакую драгоценность никаких денег не жалко! Пять серебрух!
Ждала, верно, что торг начнётся. Кто ж за стекляшки серебром платит? Сама она за них медь отдала, так что на рынке две серебрухи – красная цена. Но Рьян молча развязал кошель и отсчитал монеты. Соседки купчихи загомонили, подзывая парочку к себе: такой покупатель важный, денег не считает! Но рыжий их не слушал, ведь уже купил, за чем пришёл. Отныне за ним долга перед ведьмой нету.
Торговки обступили их, пихали в лица обрезы ткани, очелья, рубахи… Не вырваться из такого окружения! Хуже волков голодных!
А Йага стояла растерянная, держала в чашечках ладоней серьги с алыми каменьями и счастью своему не верила!
Но счастье, как водится, надолго в одном месте не задерживается. Мигом мудрые боги отправляют его к кому-то другому. Вспорхнуло невесомое наваждение и на этот раз, растворяясь в голубом небе. А теснящихся баб грозным криком распугал возница.
В селении все ходили пешком. Некуда так спешить было, чтобы седлать коня. Но один гордец всё ж нашёлся: ехал не просто на лошадях, а сразу на тройке, с трудом умещающейся на улочке. Оглобли то и дело чиркали по стенам домов. Хомуты ярко выкрашены, расписаны дорогой краской, колокольчики привешены, чтоб издали слыхали – важный человек едет! Однако ж нерасторопные всё равно находились. Возница то и дело освистывал зазевавшихся прохожих, угрожающе
А наперерез тройке выскочил малец-лоточник. Пряники посыпались с поддона, превратились в крошево, лошади забили копытами, суровый возница едва удержал их. Свистнул хлыст, малец закричал…
– Уби-и-и-и-л! – завизжали бабы, особливо те, что стояли подальше и не застали произошедшего.
Йага же, не думая, подскочила к лоточнику. Тот лежал ни жив ни мёртв, закатив глаза. Но ведьма сразу поняла – с испугу, а не от боли. Хлыст ударил рядом, всего-навсего отгоняя лопоухого, но тот на всякий случай уже успел со Светом проститься и стонал как умирающий.
– Выживешь! – весело пообещала ему Йага и поцеловала в лоб для убедительности. Малец разом сел. С такой наградой взаправду умирать грешно!
Но ведьма на второй поцелуй размениваться не стала. Она припустила за повозкой и грозно гаркнула:
– Ты что же это, скотина, делаешь?! – Прежде дочь леса ни на кого не кричала. Не ругалась и подавно. С кем ссориться, когда все звери друзья? Но тут злость вскипела в ней подобно бурлящему на огне отвару. – Стой, кому сказала! Стой!
Возница, а тем паче тот, что ехал в повозке, укрывшись меховым, не по погоде, одеялом, и не обернулись. А Йага, вне себя от ярости, помчалась следом.
Выбежала она на площадь, в которую упиралась деревянная мостовая, – тулупчик расстёгнут, грудь высоко вздымается, волосы растрёпаны. И глаза… Глазища жёлтые сверкают по-звериному! Невольно Щура в защитники призовёшь!
Ведьма схватила главную лошадь за сбрую, и та, хоть прежде слыла на диво норовистой с чужими, послушно встала.
Возница замахнулся плетью.
– Куда лезешь, дура?
– Я куда лезу?! А разве не ты добрых людей мало не задавил! Кто тебе такое право дал, отвечай!
– Пошла вон, оборванка! Да батюшка Боров всего города кормилец, посадников побратим! Нашла на кого вякать!
Имена, как известно, никому зазря не дают. Не зазря получил его и тот, кто сидел в повозке. Он поднялся, и иначе как Боровом никто его назвать не решился бы. Толстощёкий, лоснящийся, с туго натянувшим камзол пузом. Он неспеша вытащил из кошеля гребешок и пригладил им редкие волоски на плешивой башке. Убрал на место и тогда только заговорил:
– Пропусти-ка её, Бдарь.
Возница аж задохнулся от возмущения. Вцепился в седую бороду, едва не выдрав.
– Да где ж это видано, батюшка?! Неужто к тебе всякая неумойка по первому же требованию…
– Пропусти, сказал.
Сказал вроде негромко, а старик сразу втянул голову в плечи и спорить поостерёгся. Боров между тем поставил красный сапог с загнутым носком на приступку и тяжело вывалился из повозки.
– Ну иди сюда, что встала, – поманил толстым пальцем с тремя перстнями он.
Зеваки вокруг ахнули – не к добру. Так запросто батюшка Боров ни с кем не балакает, к нему в особый день очередь стоять надо!