Яд
Шрифт:
Маленькое рыбацкое селение, которое жалось у монастырских стен, было тотчас же сожжено. И в огне погибли все жалкие деревянные домики вместе с церквами и часовнями.
Через некоторое время, впрочем, домики снова были отстроены. Богатые дары и тяжелые подати — десятина с моря и с земли, полновесные серебряные скиллинги — опять стали стекаться ко двору епископа. Монастырь вновь стал кишеть монахами и канониками. Это были чужеземцы — тучные, крепкие англичане и черноволосые южане с благородными лицами.
Власть и ученость этих людей помогли им вновь воздвигнуть
Иностранные корабли то и дело приставали теперь к причалам. Они привозили сюда шитые золотом ризы, церковные колокола и крепкое вино для прохладных монастырских погребов.
А в узких переулках рыбацкого села, позади яблоневых садов, монахи подкарауливали девиц. И в те часы, когда в соборе служили мессу и пели, раздавались песни и в сводчатых погребах под покоями епископа. Там, в погребах, ярко горели лампы и рекой лилось вино. И там взвизгивали девицы, и монахи отплясывали так, что содрогались их рясы.
Но пришел конец и этому веселью. Куда-то исчезло все монастырское великолепие. И обезумевшие клирики оставили в покое девиц.
На огромном костре перед церковью были сожжены все книги в золотых переплетах и в переплетах белой телячьей кожи. Тут были сожжены документы, бумаги и пергаменты собора с большими восковыми печатями. А все, что напоминало золото или серебро, — все это было собрано, отбито, содрано со стен и даже соскоблено до последнего гвоздика.
Теперь здесь, внутри и снаружи, вместо блестящих украшений всюду появлялась известка — белая, сухая и, как смерть, холодная.
Теперь для сов наступила чудесная пора, ибо монастырь и его пристройки стали превращаться в руины. То, что время делало неторопливо и постепенно, люди завершили энергично и быстро.
Вскоре монастырские стены и старые яблоневые сады были снесены, и тут вместо них появилась улица с крошечными деревянными наивными домиками. А вскоре была разрушена и изящная часовня епископа — его «capella domestica» [11] , потому что госпоже пасторше захотелось соорудить на этом месте свинарник.
11
Домашняя часовня (лат.).
От былого папского великолепия здесь остался лишь собор с его ветхой штукатуркой. И остались совы.
Куда-то исчезли беспредельная власть и высокая ученость. Известка похоронила все, что в свое время сверкало и блестело. Однако латынь осталась. Она прилипла тут к своему месту. Прилипла вместе с плеткой и грамматикой.
Церковные певчие превратились в маленьких пономарей, потом в школьников и, наконец, в учеников классической гимназии. Сначала школьники ютились в монастырских пристройках, но потом для них было
Совы, надо полагать, принимали участие в этих переменах. Они теперь усаживались на больших буковых деревьях перед кабинетом ректора. И там, за окном, они иной раз видели ученого мужа, который, как и прежде, вздрагивал, когда совы кричали особенно жутко, и поднимал свои глаза от все тех же интересных, но неясных мест Тацита.
Чуть ли не вся наука за много столетий почти целиком исчерпывалась этим прекрасным и гибким языком, тем не менее не было создано ничего такого, что можно было бы без затруднения читать по-латыни.
И вот и теперь, как и шесть столетий назад, ученейшие мужи потирали свои лбы над этими интересными, но туманными местами у Тацита.
Да и все дальнейшие поколения вместе с плеткой и грамматикой шли к тому, чтобы выделить из среды молодежи наиболее одаренных — тех, которые смогли бы потирать свои лбы над Тацитом.
Буковые деревья не были старыми по сравнению с окружающими руинами. Но все же эти деревья уже более сотни лет простирали свои кроны над обширным школьным двором и над небольшим деревянным городом.
Под их ветвями радостно шумели юные поколения, которые время от времени сменяли друг друга.
Под ветвями этих буковых деревьев постоянно чередовалась безмолвная тишина уроков с необузданным шумом перемен, когда сотни маленьких ног утаптывали землю, а в воздухе стоял пронзительный гул, сходный только лишь с криками диких птиц.
Но когда заканчивался день и учителя уносили с собой свою скуку и деспотизм, школьный двор опять наполнялся неистовым шумом и забавами измученной детворы.
Теперь все, что было вокруг, — деревья, лестницы, ворота, — приобретало свою особую жизнь и свои особые названия. На мертвых уроках перечислялись мертвые имена и штудировались правила и формы, лишенные жизни. Но теперь на школьном дворе юность ничем не обуздывала свою фантазию. Теперь здесь слышались имена и названия, находящие прямой отзвук в маленьких сердцах и в иссушенных головах.
Вот несколько школьников, собравшись за углом дома, отправляются в кругосветное плавание. За деревьями проносятся пираты. Под лестницей притаились в засаде разбойники.
А вот за деревьями совершаются смелые подвиги, идет какое-то маленькое сражение, и в нем ясно проявляется дух рыцарства, нерушимая дружба и верность.
Гаснет день. Сумерки стерли остатки воспоминаний о жестокой дрессировке дня. И теперь на школьном дворе пробудились силы, прежде подавленные и неиспользованные.
По вот уже сумерки совсем сгустились. И это позволило индейцам и браконьерам покинуть свои хижины для опасных ночных операций. Поглядите, как браконьеры осторожно прокрадываются в тени. Они бесшумно шагают по опавшим буковым листьям, которые сторож не успел еще убрать, а ветер не успел размести.