Яд Версаля 2
Шрифт:
Делать было решительно нечего и, чтобы матросы не занимались тайным пьянством и азартными играми (в ходе которых возникали неизбежные ссоры), боцман усадил всю команду за ремонт такелажа. И мы, словно дурно пробритые, сквернословящие, лохматые белошвейки, сидели послушно на палубе, орудуя длинными трехгранными иглами и крючками. Между нами прохаживался капитан, вынюхивая ветер и ворча, как старый брехливый пёс:
— Дьявол бы побрал это безветрие!! Ладно, если простоим пару-тройку дней, а ну как на неделю застрянем, а пресной воды-то в трюмах кот наплакал. Распорядитесь-ка, чтоб кок отнюдь не кормил солониной парней, а то они за сутки водицу-то выдуют!
Боцман мрачно кивал, поигрывая плёткой. А вызванный
Всем было не по себе. Напряжение добавляла изнуряющая жара. Те, кто умели плавать и не боялись акул (коих мы, благодаря Господу, ещё пока не видывали), — те купались возле бочкообразного поскрипывающего бока корабля. Остальные поднимали в кожаных вёдрах солёную тепловатую воду и окатывались ею прямо на палубе, создавая приличные лужи и добавляя мне, сука, дел. Ночью на палубе же матросы и спали вповалку, кто где, отстраняясь с отвращением от случайного соседа, которому вздумалось во сне коснуться нас горячей рукой или ногой. Ну а днём мы ползали по настилу, на котором из-за жары выступила смола, следуя за тенью парусов. Притихший раскалённый океан резал глаза. В полуденном свете блистало и сияло всё — вода, беспощадное солнце, белые паруса и лужицы на палубе. Глаза у всех покраснели и слезились, мы стали раздражительны, рявкали друг на друга, и капитан распорядился запереть в сундук всё, что может послужить оружием в умелых руках. И совершенно правильно, ибо команда сатанела день ото дня.
— Хорошо ещё лошадушек с нами нету! — буркнул мне толстяк Николя, ловко оплетая верёвкой один из канатов. Его пухлые руки быстро мелькали не хуже, чем у заправской кружевницы.
— Почему, Николя? — вяло откликнулся я, прислоняясь спиной к мачте и решив дать себе небольшой отдых от сшивания двух кусков парусины.
— Так, судырь, ежели в штиль корабль встаёт, а пресной воды мало, так лошадушек первыми за борт и кидают! — сокрушённо покачал головой мой сосед.
— Лошадей за борт кидают?!!! — ужаснулся я, так любящий этих прекрасных благородных животных.
— Да, судырь… А что делать? Океан жесток, а живыми до порта доплыть хотца всем. Вон три рейса назад коней везли мы, да и не довезли. Встали вот эдак в штиль, так боцман и велел пошвырять божьих тварей на корм акулам!
От услышанного кровь бросилась мне в голову. Моя нелюбовь к боцману мгновенно превратилась в жгучую, режущую сердце ненависть. Умом-то я понимал, что у рыбоглазого немца просто не было иного способа сберечь питьевую воду для команды, но давно вынашиваемая неприязнь требовала выхода. И я, истомлённый штилем, жарой и подначиваемый враждою к боцману, принял решение его… убить. Сейчас, уже прожив много жизней и сменив множество обличий, я понимаю, насколько это была глупая идея, эдакое злое мальчишество, но там, на «Святой Терезе», уничтожение любителя пройтись по нашим спинам плёточкой мне казалось торжеством справедливости.
Вообще, надо сказать, что из-за штиля осатанела не только команда, но и я сам. Я, дворянин, бывший салонный красавец и любитель утончённых удовольствий, к концу плаванья начал превращаться в зверя. Древний зов моих воинственных предков, заглушаемый ранее грудами вышитых камзолов, коллекциями туфель, стоивших целых деревень вместе с сервами, теперь рычал во мне, требуя действия и чьей-то крови. И это рычание моего внутреннего монстра, не понимающего, как я мог позволить безнаказанно себя избивать, напрочь заглушало робкий голос разума, взывающего к тому, что стоит «семь раз отмерить…». К чертям всякую меру! Я жаждал стать тем, кем я и являюсь. Зверем.
И проходящий мимо боцман, поигрывающий неизменной плёткой, дразнил во мне кровожадного
Конечно, долго так продолжаться не могло, и седьмой ночью от начала штиля я решился на убийство. Зная, что боцман не умеет плавать, я решил его столкнуть в воду, сам прыгнуть следом и утянуть на глубину.
Я разулся, чтоб не стучать каблуками сапог, и, стараясь не задеть спящих на палубе матросов, крался к боцману, который отливал прямо с борта, пристально разглядывая нечто чёрное, что широкой, сливающейся с горизонтом стеной двигалось прямо на нас. И двигалось быстро. Тьма, родившаяся где-то в безбрежной пустыне океана, неслась к кораблю, поглощая на своём пути звёзды и лунный свет.
Я уже стоял за спиной жертвы, когда нежно затрепетали флаги на мачтах, и «Святая Тереза» плавно качнулась. Я вдохнул полной грудью прохладный ветер, от наслаждения прикрыв глаза. Я подождал, пока боцман стряхнул свой проссавшийся хрен и завязал штаны (ну не с голыми же причиндалами сталкивать человека за борт, в самом деле, что я нелюдь какой). И уже приготовился толкнуть жертву в тёмные ночные воды, как на корабль обрушился чудовищный ураган…
Глава 8. Этель. Морская волчица с зонтиком (автор — Эрика Грин)
— Этель, девочка моя, да когда же закончится эта трясучка?! — голос Дюлери, давно вошедшего в роль «дядюшки Жака», отчаянно дрожал и отвлекал меня от мыслей об Эжене. Уже которую неделю бедняга мучился от морской болезни. Он ходил по палубе строго вдоль борта корабля, шатаясь от головокружения, чтобы не бегать далеко, когда его одолеет очередной приступ рвоты. «Дядюшка Жак» за время, проведённое в море, заметно похудел и казался бледным, даже несмотря на загар. Мне же повезло: молодой организм переносил качку легко, поэтому я стремилась пройтись по палубе всякий раз, когда не было сил сидеть в тесной и душной каюте. Чтобы нещадное солнце не опалило лицо, я раскрывала небольшой зонтик, который, вероятно, выглядел нелепо на военном корабле. Капитан де Шеврез, взявший за привычку сопровождать меня в этих моих «прогулках», пошутил, что если бы не зонтик, то из меня получился бы бравый морской волк.
— Скорее уж, волчица, капитан, — парировала я, слабо представляя себя в таком качестве. Поведение капитана меня смущало. Мне хотелось побыть в одиночестве, стоять у борта корабля и, глядя в синеву океана, размышлять, вспоминать, мечтать… Но делать это не представлялось возможным в обществе де Шевреза, да ещё и «дядюшки Жака», который, пошатываясь, унылой тенью плёлся за нами, блюдя мою честь.
На смуглом лице де Шевреза мелькнула неожиданно белозубая улыбка. Я впервые видела, чтобы капитан улыбался. Обычно он мрачно прикрикивал на матросов и что-то ворчал в разговорах с боцманом.
— Нет, Этель, вы не волчица, — он на мгновение задумался, повернув свой точёный иберийский профиль в сторону океана, разглядывая что-то вдали. — Скорее, вас можно сравнить с альбатросом.
— С этим кораблём? — искренне удивилась я столь странной ассоциации.
— Нет, Этель, я говорю о птице, в честь которой назван наш корабль, — де Шеврез повернулся ко мне, и в его чёрных глазах я заметила алый отблеск заката. — У неё огромные крылья, размах их так велик, что позволяет ей развивать большую скорость и преодолевать огромные расстояния. Кажется, что она не машет крыльями и летит вслед за кораблём, а парит над волнами. И это производит завораживающее впечатление, — он помолчал, словно решаясь на что-то. — Как и вы.