Яд Версаля 2
Шрифт:
Я устраивался на канатах и давал волю своим поэтическим наклонностям.
Вот и в тот день я был занят именно этим. Недалеко сидела компания моряков, лениво резавшихся в кости. Сия привычная забава, видимо, им порядком надоела, и один из них, Николя, (толстяк с одышкой, что не мешало ему лазить по вантам с ловкостью обезьяны), подошёл ко мне и заглянул в блокнот. Но так как Николя был неграмотен, то не узрел там ничего занимательного, кроме закорючек.
— Чё поделываешь, судырь? — поправив сползающие с объёмного живота штаны, застенчиво спросил толстяк. — Я
— Нет, Николя, не баб! — усмехнулся я. — Стихи пишу.
— Стихи?! — удивлённо хрюкнул матрос. — А пошто же они тебе?
— Тех самых баб охмурять!! — глупо пошутил я в надежде, что меня оставят в покое.
Но не тут-то было!!!
Толстяк радостно хмыкнул и повернувшись к остальной компании заорал:
— Робяты, двигай сюды!!! Дворянчик стихами баб охмурять учит!!!
Услышав заветное слово «бабы», матросня повскакала со своих мест и в мгновение ока окружила меня плотным душным кольцом. Загомонила разом.
Я, поняв, что от любопытной толпы романтически настроенных мужиков мне не отвязаться, решил взять ситуацию в свои руки:
— Послушайте, парни!!! — заорал, вставая. — Давайте охмуренье баб оставим до ближайшего порта, а сейчас просто поиграем с вами в одну занятную игру!!
— Енто в каку-таку «игру»?!! — изумились матросы, явив на обветренных бородатых физиономиях поистине детское любопытство.
— Вы мне называете ЛЮБОЕ слово, а я вам на него пишу короткий стих! Договорились?! — предложил я.
— Прям вот эдак СРАЗУ и напишешь стих?!! — изумился Николя.
— Да, сразу!! — рискнул я, лишь бы отвязаться от «парней».
— Вот она, учёность-то… — поскрёб в затылке толстяк и спустя пару мгновений выпалил. — «Швартовы» — моё слово!!! Давай-ка, судырь, пиши!!
Я шикнул, чтоб матросы не галдели и не мешали мне, и через пару минут набросал четверостишие:
«Видим мы долгожданный прибой,
Скоро в дело уж пустим швартовы,
Парус падает вниз, как покровы,
Брачной ночью жены молодой.»
Мои бородатые слушатели разом выдохнули и одобрительно загудели. Я улыбнулся.
— Я тоже хочу слово сказать, тоже!!! — воскликнул Жером Дрищ, получивший своё прозвище после того, как объелся перезрелых слив перед отплытием из порта. — «Бушприт»!!! Вот золотой ставлю, что на этакое слово ты, дворянчик, ничё не сочинишь!!!
Я сделал знак, чтоб все заткнулись, и вскоре прочёл:
«Зарывается в волны бушприт,
Снова отданы року слепому,
Если Бог вскоре нас не простит,
Мы отправимся к чёрту морскому!»
Матросня восторженно засвистела, кто-то даже пустил слезу, я раскланялся перед благодарной публикой, и золотой Жерома Дрища перекочевал в мой карман.
— «БОЦМАН»!!! Моё слово — «боцман», — торопясь всех опередить, воскликнул безусый юнга Лиам, которому от этого самого боцмана часто перепадало подзатыльников и плетей.
Я ухмыльнулся. Немного подумал. И продекламировал:
«Боцман дан нам на мученье,
Усложняет жизнь он нашу,
И чтоб выразить почтенье,
Мы ему нассали в кашу!»
От раскатистого
После этого «поэтического вечера» стена между мною и матросами рухнула, и я стал «своим», но обращаться ко мне «дворянчик», «судырь» и «аристократишко» они, конечно, не перестали.
Глава 4. Этель. Опасная игрушка (автор Эрика Грин)
Время тянулось медленно, и мне казалось, оно, словно песок сквозь пальцы, стремительно исчезает в бездне ничегонеделания. Я с детства была весьма деятельной: моему телу, а особенно мыслям и чувствам, нужно было постоянное движение. Только тогда я ощущала себя живой, пусть маленькой, но необходимой частицей в мозаике этого мира. Поэтому после того, как отправила письмо Жаку Дюлери, я не знала, чем себя занять. Пробовала погрузиться с головой в чтение, но это занятие требовало спокойной расслабленности, которой во мне не было. Лишь тревога и неясные предчувствия. Гостиница, насквозь пропахшая вчерашним ужином и чужими людьми, казалась мне клеткой, которую нужно тотчас покинуть, хотя бы на время.
Я не нашла ничего лучше, как пойти прогуляться, хотя после полуденного зноя город не успевал остыть даже к вечеру. Меня манило к себе море… Может быть, более прохладным ветерком, дувшим оттуда… А может, просто так я чувствовала себя ближе к Эжену… «Как он там справляется в плавании?» — размышляла я, с трудом представляя своего любимого в окружении простых матросов, с которыми его разделяет пропасть и происхождения, и воспитания, и привычек… Конечно, я знала от него о том, что ему в юности пришлось трудиться физически в своём имении, поэтому я понимала, что крепкий и сильный Эжен — не белоручка и не пропадёт. Но не оставляла мысль о том, найдёт ли он, представитель светского общества, блестящий любимчик Версаля, общий язык с матроснёй… Как же мне хотелось скорее отправиться в плавание вслед за ним! Найти, обнять и не отпускать…
«Мадам де Сен-Дени, мадам!» — вывел меня из раздумий звонкий взволнованный голос. Рядом со мной стоял запыхавшийся Жюль, гостиничный служка, и протягивал мне какую-то бумагу.
— Хозяин послал найти вас и передать вот это! — затараторил паренёк. — Говорит, что-то срочное.
— Спасибо, Жюль, — я с нехорошим предчувствием взяла в руки сложенный листок, нетерпеливо развернула и тут же начала читать.
Это было письмо от Жюстин, вдовы моего отца, которая сообщала, что мой сынок Рене тяжело заболел. Свет померк, строчки поплыли перед глазами. Не помня себя, я вернулась в гостиницу, лихорадочно собрала свои вещи и сказала хозяину, чтобы нашёл мне за любые деньги экипаж, на котором я могла бы добраться до своего имения под Тулузой. Для Дюлери я оставила у хозяина гостиницы записку с объяснением ситуации, где написала, чтобы он ждал от меня дальнейших распоряжений.