Ячейка 21
Шрифт:
Почему она колебалась? Это чувствовалось постоянно, но она так ничего и не сказала.
Гренс прошел в свой кабинет. На столе – ворох желтых и зеленых бумажек с телефонами журналистов, которые звонили беспрерывно. Он сгреб их все в корзину. Ему надо распорядиться, чтобы пресс-конференцию по этому делу устроили где-нибудь у черта на куличках и туда вместо него поедет кто-нибудь из пресс-службы. Пусть торчат там и отвечают на вопросы, сам он не хочет об этом слышать.
Он сел за стол. В доме стояла гробовая тишина. Он встал и сделал несколько кругов по кабинету. Остановился. И сделал еще
Полтора часа. В полном одиночестве и ни единой мысли.
В дверь постучал уборщик – молодой парень, говоривший на ломаном шведском. Гренс пустил его: он, по крайней мере, прервал его бесцельное сидение. Хотя бы на пару минут. Просто покрутился вокруг Гренса со шваброй и, уходя, опустошил корзину. Все лучше, чем сидеть вот так, не в силах собраться с мыслями.
Анни, помоги мне.
Иногда ему не хватало людей. Иногда одиночество становилось невыносимым.
Он снял телефонную трубку и набрал номер, который помнил наизусть. Было уже поздно, он знал об этом, но она обычно долго не засыпала. Когда вся жизнь – один сплошной сон, человеку, видимо, плохо спится.
Ответила одна из молодых сиделок.
Она часто брала дополнительные ночные часы, подрабатывала, потому что стипендии вечно не хватало.
– Добрый вечер. Это Эверт Гренс.
– Добрый вечер, Эверт.
– Я бы хотел с ней поговорить.
Еле заметная пауза – она посмотрела на часы, которые висели у нее за спиной.
– Сейчас немного поздно.
– Да, я знаю. Но ведь она не спит.
Сиделка отошла проверить, так ли это: он слышал ее шаги, затихающие в конце коридора. Через пару минут она вернулась:
– Она не спит. Я сказала ей, что вы ей звоните. Сейчас к ней в комнату подойдет служащий, который подержит трубку. Я соединяю.
Послышалось сопение. Она лепетала что-то бессвязное, как обычно, когда он ей звонил. Он надеялся, что сиделка вытирает ей с подбородка слюну.
– Здравствуй, Анни. Это я.
Она засмеялась, как всегда, слишком громко. Ему стало тепло и спокойно.
– Ты должна мне помочь. А то я ничего не понимаю.
Он говорил с ней добрую четверть часа. Она фыркала, иногда смеялась, но большей частью в трубке было тихо. Он начал скучать по ней, как только повесил трубку.
Он встал. Его грузное тело отяжелело, но от усталости не осталось и следа.
Он вышел из кабинета, прошел по коридору. Слишком просторный зал для заседаний никогда не запирался.
Гренс постоял минутку в темноте, нащупывая нужный выключатель, нашел верхний правый и включил сразу освещение, телевизор и видео. Он ничего не смыслил во всей этой технике и громко ругался, когда ему наконец удалось найти то, что нужно.
Надел пластиковые перчатки и осторожно достал видеокассету, которую ему дал Нильс. Все это время она жгла ему грудь сквозь внутренний
Сначала экран залил ядовитый голубой цвет, потом появилось изображение. Две женщины сидели в кухне на диванчике. В окно лился солнечный свет. Тот, кто устанавливал камеру, похоже, понятия не имел ни об освещении, ни о резкости.
Но видно было достаточно четко.
Он сразу узнал их обеих: Лидия Граяускас и Алена Слюсарева. Они сидели в той самой квартире с электронным замком, где он увидел их впервые.
Они молча ждали сигнала оператора, который то крутил объектив, то стучал для проверки по микрофону.
Они взволнованны, как всякий, кто не привык смотреть в глазок камеры, которая все видит, и потом все остается на пленке.
Первой заговорила Граяускас:
– Это я придумала сняться. Вот моя история.
Она произносит две фразы.
Поворачивается к Слюсаревой, которая переводит на шведский:
– Detta ar min anledning. Detta ar min historia.
Снова Граяускас. Она смотрит на подружку и произносит еще две фразы:
– Надеюсь, что когда вы будете это смотреть, того, о ком идет речь, уже не будет в живых. И он успеет пережить то, что по его вине пережила я. Стыд.
Они говорят долго, строго по порядку: несколько слов по-русски, затем то же самое – на ломаном шведском. Они говорят так, что понятно каждое слово.
Эверт Гренс сидел перед экраном двадцать минут.
Он слышал и видел то, чего не было.
Все перевернулось: из преступницы она стала жертвой, из террористки – женщиной, над которой надругались.
Он встал и шваркнул ладонью по столу, как привык делать. До боли сжал кулак, колотил им по столу и кричал.
Бывает так, что больше ничего не остается.
Я только что был там.
Я говорил с Леной.
Ну а это? Это-то кто ей расскажет?!
Она не заслужила, чтобы слышать такое.
Пойми!
Она никогда об этом не узнает.
Он громко кричал, он чувствовал в горле комок, который причинял боль, и мог избавиться от него только криком. Тогда боль прекратится.
Он повернулся, посмотрел на мигающий экран и перемотал кассету на начало.
– Надеюсь, что когда вы будете это смотреть, того, о ком идет речь, уже не будет в живых. И он успеет пережить то, что по его вине пережила я. Стыд.
Гренс прослушал первую фразу еще раз, затем снова перемотал кассету. Перед глазами возникла картинка из морга: они лежат на полу рядом, у нее руки подвернуты под тело, Бенгт голый, с отстреленными гениталиями и дыркой на месте глаза.
Если бы ты хоть признался, что знаешь ее.