Яблоко глубины
Шрифт:
– Ну, так и что же?! – взорвалась женщина. – Скажите, наконец, главное! Теперь он до конца жизни так и будет воображать себя египтянином?!
– Успокойтесь! – торжественно произнес доктор. – Надежда – есть. Об этом я и пытаюсь рассказать вам. Такие «воспоминания» не вписываются в овладевшую его разумом idea fix, а значит… в конце туннеля забрезжил свет! Я даже бы рискнул назвать окончательное и полное исцеление господина Кузнецова… г-хм… гарантированным . Не утаю, что для этого нам потребуется подключить новую и дорогостоящую методику
И с этим словами он встал.
Немедленно поднялась и женщина, всматриваясь в его лицо и подаваясь к нему.
– Как?! То есть… вы предлагаете мне вот сейчас поговорить с ним? И Сережа… он будет отвечать осмысленно и… по-русски? И он узнает меня??
…Лучащийся покровительственной улыбкой врач прикоснулся к пульту. Он был заворожен собственной проникновенной речью и твердо верил – по крайней мере, сейчас – что именно усилиями его «Психо-Элит» скорбный главою муж возвращается, постепенно, из лабиринта безумия в мир нормальных людей.
Прозрачное и толстое стекло дверей комнаты для свиданий с родственниками разошлось в стороны, и Ольга, суеверно скрестив за спиною пальцы, чтобы не подвела надежда, пошла к Сергею, который возлежал в кресле.
Она отметила с радостью, что на муже уже нет смирительной рубашки.
– Сережа, – произнесла Ольга дрогнувшим голосом. – Ты… узнаешь меня?
Он фыркнул, поднимая голову от груди, и сконцентрировал на ней взгляд. Его бескровные (видимо, в результате побочного действия каких-нибудь успокаивающих инъекций) губы разлепилась, и он сказал:
– Да, госпо…
И после этого вдруг резко умолк, задумавшись. И в этот миг его жене показалось, что в голубых и широких его глазах, таких ей давно знакомых… мелькнула хитрость. Чужая. Терпкая… Не виданная до сего Ольгою вообще ни во чьих глазах.
И вспомнилось вдруг сочетание слов из какой-то статьи газетной, чрезмерно, на ее взгляд, заумной: азиатская хитрость . Возможно, что определение такое для данного случая подсказала память о прошлых жизнях (коли воспринимать серьезно идею о переселении душ, которую исповедует индуизм).
А между тем Сергей продолжал:
– Да, супруга. Я… узнаешь тебя. И я – узнаешь себя. Я есть… гей. Sorry: Сер-гей. Способен узнаешь, yes! Лечение помогло. Jest. Все будет теперь о’кей! Мужчина… если способен узнаешь, то способен… владеть имущество.
Едва ли Ольга расслышала последние слова мужа. Она почувствовала слабость в ногах уже к середине речи. Она рыдала, рухнувшая в кресло напротив. От счастья. И ее не трудно было понять: после кошмарных месяцев безнадеги Сергей вдруг все-таки узнавал … говорил… приходил в себя! Какое для нее значение могли иметь по сравненью с этим неправильности в его речи?!
Сергей
– Супруга, – заговорил он вновь. – У меня есть небольшие проблемы. Временное – язык. Сейчас у меня он есть… такой нудебильный русский. Причина надлежит в том, что я был – на недопустимая глубина. Там психика получает… детский удар. Sorry: пис-детский удар! Так это говорить доктора. Супруга! И от этот пис-дет-ский удар у меня какой-то нудебильный русский язык. Пока. Но. Твердая надежда готов ручаться. Потом и для язык будет – лечение помогло!
И Кузнецов улыбался, произнося этот маловразумительный набор фраз. Он прямо-таки сиял, как солнце… Жена еще никогда не видела его столь улыбчивым.
НЕОБЪЯСНИМЫЙ КУМИР
И прежний лад возвратился, мало-помалу, в семейство почти-топ-менеджера. Хотя и не совсем прежний. Нельзя было не заметить, сколь резкое изменение претерпел характер главы семьи. Помешанный на карьере прежде, теперь он больше не стремился стать топом.
И даже он перестал вообще быть менеджером. Он продал свою долю на фирме и жил за городом, сдавая, и весьма выгодно, престижную городскую свою квартиру. Похоже, Кузнецов полагал теперь, что он уже достиг возможного в этой жизни, и даже большего. Ну что же, перенесенные тяжелые испытания очень резко изменяют подчас человеческий темперамент…
Итак, Сергей обосновался в добротном двухэтажном доме близ озера, в котором не находил прежде времени даже и отдыхать. И там он полюбил возлежать на персидском низком диванчике, о коем отзывался в прежние времена непочтительно (продать кому-нибудь, что ли, эту атаманку нерусскую? ну, словно с горшка встаешь!), и курить кальян.
А также Кузнецов почему-то стал интересоваться очень ближневосточной политикой. Точнее – лишь единственным политическим деятелем. Тем самым, о котором большинство респектабельных газет мира высказывалось в том смысле, что недостоин так называться.
Определениями «безумного Ахмата» (как окрестили его они же) куда как чаще бывали «террорист» и «бандит». Но представители контркультуры предпочитали называть его «легендарный Ахмат» и торговля футболками с его решительной хмурой физиономией бойчее шла в странах «золотого миллиарда», чем в третьем мире.
Вот это необъяснимое увлечение Сергея было почти единственным, что иногда вносило разлад в его вообще-то на зависть иным сплоченную и здоровую семью (в которой количество отпрысков, кстати говоря, увеличилось за два последние года вдвое).
Домашних можно было понять. У Кузнецова этот самый Ахмат сделался просто манией! Как только по телевизору начинали показывать Легендарного (или Безумного) или же сообщать что-либо про него, Сергей немедленно добывал всех членов семьи из самых невероятных мест. И заставлял выстраиваться в линейку пред голубым экраном.