Ябеда
Шрифт:
Мила порывается ответить, но тут же, прикусив язык, отворачивается от меня.
— Ты дура, Турчина! — бросаю в сердцах, а сама подхожу к подруге и крепко обнимаю её за плечи. — Никто не заставляет тебя ябедничать, если это настолько претит твоему воспитанию, Мил, но нет ничего постыдного в том, чтобы попросить о помощи.
— И это говорит мне человек, покорно выполняющий идиотские требования Арика, вместо того, чтобы попросить денег у отчима? — Мила наигранно вырывается из моих объятий.
— Дело не в деньгах, — качаю головой,
— И как? Успешно? — Турчина наконец выдыхает и понемногу приходит в себя.
Мы запираем дверь на засов и садимся на подоконник. Я смотрю, как за окном бегают пятиклассники, наслаждаясь майским теплом. А Мила не сводит с меня глаз.
— Нет, — пожимаю плечами. — Пусто!
Уже целую неделю моя жизнь стоит на паузе: Турчин не отравляет её своим присутствием, а Гера даже не думает возвращаться домой. Мои попытки ещё раз поговорить с Вадимом упираются в его вечную занятость, а мама всё больше вживается в уже знакомую мне равнодушную роль вынужденной соседки. За эти семь дней я ни на сантиметр не приблизилась к цели, и, если честно, всё это безумно меня раздражает.
— Я говорила с отцом. — Мила взволнованно теребит лямку рюкзака. — Много раз. Но у него на всё один ответ: учись самостоятельно решать свои проблемы. Мама советует не обращать внимания на Киреева. А Ар… Он последние недели сам не свой… Постоянно где-то пропадает. А стоит мне с ним заговорить…
Мила поджимает губы и опускает взгляд.
— В общем, не важно… Сколько себя помню, Арика всегда бесило, если я начинала жаловаться. Ты правильно сказала: пунктик.
— Турчин несколько раз называл меня ябедой. — Воспоминания об этом отчего-то вихрем проносятся перед глазами.
— Знаю, — неосознанно роняет Мила и встревоженно прикрывает рот. — Прости! Я не хотела тебе говорить!
— О чем?
— Ару не по вкусу, что мы дружим.
— Тоже мне, новость! — раздражённо хмыкаю. — А вообще, можешь передать своему братцу, что мне не по вкусу он сам!
И, вроде, мне должно быть всё равно, но отчего-то обида липкой патокой сковывает мысли. Не желая и дальше говорить о Турчине, резко спрыгиваю с подоконника.
— Пошли уже, а то скоро насквозь пропитаемся туалетным духом!
— Ладно, — соглашается Мила и, прислушиваясь к каждому шороху, крадётся к выходу.
— Ар называет тебя ябедой и лгуньей, — бормочет она между делом.
Понимаю, что таким образом Камилла борется с собственными страхами и отвлекает себя от мыслей о Кирееве, но ее слова задевают меня за живое.
— А Арик не удосужился объяснить, почему? — повышаю голос, напрочь позабыв о нависшей над нами угрозе.
— Не кричи, пожалуйста! — шикает Мила, а потом добавляет: — Нет, ты же знаешь Ара: он никогда ничего не объясняет. И вообще говорит, что не моё дело. Но знаешь, Тася, даю голову на отсечение: это не просто слова. Там что-то глубже.
—
— Облить человека дерьмом с ног до головы и ни черта не объяснить — это так в духе твоего братца! — ядовито шиплю и, не дожидаясь Турчиной, спешу по пустому коридору к лестнице.
Звонок прозвенел минут десять назад, а значит, ещё не поздно заявиться на урок алгебры.
— Не начинай, Тась! — шелестит в спину так называемая подруга. — Ар никогда и никого не обвиняет просто так!
Резко торможу и разворачиваюсь. Упругие кудряшки рыжих волос Камиллы от внезапности моего манёвра с размаху упираются мне в нос, но я не замечаю.
— Ты себя слышишь, Мил? — Внутри всё кипит огненной лавой. — Ты сейчас фактически согласилась с Аром! Кто я там, по-вашему? Лгунья? Ябеда? А ничего, что до этой весны мы с твоим придурочным братом даже ни разу не пересекались? Зато этот урод решил, что вправе навешивать на меня ярлыки, запугивать и вообще лезть в мою жизнь! Не много ли он на себя берёт, Мила? И ты вместе с ним?
— Тась, успокойся! — Камилла протягивает ладонь, чтобы коснуться моего плеча, только я вовремя уворачиваюсь.
— За что, Мил? Объясни!
— Не знаю! Это надо у Арика спрашивать!
— Я по пальцам могу пересчитать дни, когда пересекалась с твоим братцем! И поверь, Мил, я не сделала ему ничего плохого! Чёрт побери, я даже не помнила о нём!
— Так, может, стоит попытаться вспомнить? — виновато бормочет Камилла, а я шарахаюсь от неё, как от огня.
— Нет, — мотаю головой, ощущая странную пустоту на душе. — Я лучше снова забуду. И его. И тебя, Мила!
Разворачиваюсь на пятках и со всех ног бегу прочь. Наплевав на оставшиеся уроки, еду в Жемчужное. Как ребёнок, радуюсь, что в доме кроме прислуги нет ни души. Предупреждаю кухарку, чтобы к ужину меня не искали, а сама с рюкзаком наперевес поднимаюсь в комнату Савицкого, без спроса врываясь в его мир. Полной грудью вдыхаю опасный, насквозь пропитанный им воздух, а потом с разбега плюхаюсь на кровать и носом утыкаюсь в подушку Геры. За это время, что мы не виделись, без спроса валяться на чужом одеяле стало моей традицией.
Отдышавшись переворачиваюсь на спину и по кругу считаю светильники на подвесном потолке. Это успокаивает. Помогает забыться.
Старательно стираю ластиком из памяти слова Камиллы, но такое чувство, что она вывела их на моём лбу несмываемым маркером. Я тщательно прокручиваю в голове каждый прожитый в этом доме миг, но как ни стараюсь, причин для лютой ненависти Турчина не нахожу. Да, я порой вела себя с ним немного грубо и не всегда приветливо, в лоб говорила, что думаю, и не скрывала своей неприязни. И я бы проглотила, назови он меня хамкой или нищебродкой, уродиной или занудой, но какого лешего парень выбрал для меня роль ябеды и лгуньи?!