Ябеда
Шрифт:
— Его крики по ночам…
— Это кошмары…
— А его грубость?
— Просто броня.
— А за ней что?
— Человек. Из крови и плоти, такой же, как и мы с тобой. Но тебе, Тася, лучше держаться от него подальше.
— Почему?
— Давай я положу тебе омлет. — Мама вскакивает с места и спешит к плите. —У Наташи он в очередной раз удался на славу.
— Да, давай!
Я совершенно не хочу есть: сыта чужой грубостью и рассыпанными, как бисер по полу, секретами. Но сейчас мама — мой единственный шанс утереть нос Турчину.
— Так, значит, Савицкий не вернётся в клинику?
— Нет. Курс
— Он что, наркоман?
— Нет! — Мама едва не роняет из рук тарелку. — Бог с тобой, Тася!
— Да ладно тебе, мам! Я просто пытаюсь его понять.
— Не нужно… — Ловлю на себе предостерегающий взгляд родительницы. — Сергей скоро поправится, и ты сможешь вернуться в привычную жизнь. Не засоряй свою голову ерундой, договорились?
— Если только ещё немного. — Подбегаю к маме и помогаю ей с омлетом. — Три вопроса, и я отстану!
Играю по правилам Турчина. Вот только мама — крепкий орешек.
— Расскажи мне лучше, Тася: ты определилась, куда пойдёшь дальше учиться.
— Ага, — киваю, а сама, закусив изнутри щеку, стою на своём: — В цирковое училище пойду. На клоуна. Папа говорит, что у меня талант. А ты что думаешь?
— Думаю, что у твоего отца крыша поехала! — Мама ошарашенно смотрит на меня, выискивая на моём лице признаки шутки, но бесполезно. Ей невдомёк, как остро я нуждаюсь в правде.
— Я серьёзно, мам. Но, если ты ответишь на мои вопросы, обещаю подумать об экономическом.
— Ладно!
Мы возвращаемся за стол. Я ковыряю вилкой воздушный омлет, а мама вертит в руках чашку с остывшим кофе, потом делает глоток и, склонив голову набок, внимательно меня рассматривает. Интересно, какой она меня видит? Замечает ли сходство с отцом? А быть может, жалеет, что бросила меня в своё время?
Чувствую, что мысли в моей голове снова сворачивают не туда, а потому спешу вернуться к теме Савицкого.
— Гера посещает психиатра? — спрашиваю первое, что приходит на ум. Это не то, что спасёт меня от Турчина, но с ходу задать главный вопрос не решаюсь.
— Насколько я знаю — нет.
— Тогда кто такой Щеглов?
— Тренер по рукопашному бою. Один из лучших в городе.
Вот чёрт! Я профукала два вопроса, но даже на сантиметр не приблизилась к искомой правде.
— Арик сказал, что у Савицкого есть огромное родимое пятно.
— И?.. — Мама хмурится, пытаясь понять, к чему я клоню, а у меня внутри всё завязывается в тугой узел: ещё немного, и треть долга позади. Дело за малым — произнести вопрос.
— Где оно расположено и на что похоже? — выпаливаю на одном дыхании первое задание от Ара.
— Тася… — Мать отодвигает от себя кофе и разочарованно качает головой. — Что за бардак в твоих мыслях?!
— Ты обещала… Три вопроса… — смущённо бубню себе под нос. — Для меня это важно…
— Прости, но таких подробностей я о Гере не знаю. — Она суетливо поднимается и подобно Савицкому спешит оставить меня одну. — А ты, Тася, если закончила с омлетом, возвращайся к себе, ладно? Экзамены на носу…
Я никогда не была послушной. Примерные девочки всегда вгоняли меня в уныние. Наверно, поэтому моими лучшими друзьями были парень без царя в голове и Амели — сущий дьявол в юбке. Сколько себя помню, я всегда поступала наперекор. Испытывала судьбу и саму себя на прочность. Я мало чего боялась, а отец часто
Наверно, если бы мама была психологом, её смело можно было отнести к третьей группе. Она никого не винит: ни себя, ни отца. Она просто уходит, в очередной раз наплевав на меня и мои вопросы. А я по обыкновению не спешу её слушаться и вместо своей комнаты бегу наверх — туда, куда нельзя и где мне вряд ли будут рады.
Среди одинаковых дверей я без труда нахожу ту, за которой живёт своей сумасшедшей жизнью Гера. Та — самая дальняя, самая тихая, самая пугающая. Но я не позволяю себе раскисать: быть должной Турчину куда страшнее безобидного вопроса Савицкому…наверно…
Стук. Он зловещим эхом разносится по коридору и прячется под плинтусами, возвращая гнетущую тишину на место.
Дрожь. Она врассыпную щекочет тело, особенно жадно поколачивая кончики пальцев на моих руках.
Савицкий. Он нем как рыба. Ни слова в ответ, ни шагов, ни недовольного ворчания.
Однако стоит мне провернуть дверную ручку, дабы войти в чужую обитель, раскатом оглушающего грома меня откидывает на несколько шагов назад:
— Вон! — не рычит — извергает из себя Савицкий на пределе человеческих возможностей. — Пошли все вон!
Я не совру, если скажу, что от голоса Геры вибрируют стены. Да что там — весь мой хрупкий мир дрожит похлеще пальцев на руках!
Где-то внутри отчаянно бьётся сердце, а интуиция приказывает уйти прочь. Но вопреки всему я снова подхожу к дверям.
— Гера… — Касаюсь щекой отполированной древесины и жадно прислушиваюсь к шагам Савицкого. Правда, вместо них слышу его дыхание — немного хриплое, шумное, неровное. От осознания, что нас разделяет не более полуметра, у меня мутнеет перед глазами. Я не дура! Кто такой Савицкий, уже успела узнать не понаслышке, но и отступить не могу!
— Гера, давай поговорим! — Я не узнаю своего голоса. Пропитанный животным страхом и отчаянием, он слишком глухой и низкий.
— Убирайся! — требует парень и со всей дури заряжает кулаком в дверь, попадая в эпицентр моего напряжения. Я вздрагиваю и беззащитно пищу, но сойти с места не решаюсь.
— Только один вопрос, и я уйду! — продолжаю навязываться придурку, правда, больше не успеваю сказать ни слова.
Дверь. Она открывается слишком резко, будто с петель её срывает скоростной поезд, несущийся с крутой горы вниз. С размаху она сносит меня с ног и больно ударяет по лбу — до искр из глаз, до жалобного стона. Я падаю. Валюсь на пол безжизненной тушкой и вспоминаю, как по осени ругался старый дворник возле нашего с отцом дома, когда непокорные листья, сколько ни мети, заполоняли своим золотом тротуары. Ещё немного, и я заговорю словами дяди Васи!