Я, живой
Шрифт:
– Господи... помилуй...
– одними губами прошептал отец Ролан.
Человек его расслышал. Кивнул.
– Он помилует.
– Я хочу жить...
Человек поморщился, будто услышал что-то неприятное, и слегка пожал плечами:
– Я перебил тебе позвоночник, так что...
– он развёл руками.
– Закрой глаза, ты умрёшь быстро.
Часть 1 Из бездны.
1.
Однажды, холодным зимним вечером, по тропе, ведущей к аббатству преподобного Франциска Азизсского, не спеша поднимался человек. Тропа вилась меж высоких
Тропа резко вильнула, огибая пару огромных валунов, и человек вышел к серой стене монастыря. Ворота, конечно, были закрыты. Ухватившись за бронзовое кольцо, путник несколько раз громко постучал. Открылось маленькое окошко как раз на уровне глаз, и глубокий низкий голос поинтересовался, кто явился в столь поздний час к стенам обители.
– Друг.
– хрипло ответил человек, и закашлялся тем тяжёлым, грудным кашлем, который всегда вызывает беспокойство у лекарей.
– Я должен сообщить аббату Брандту о тебе, - сказал монах-привратник, с недоверием оглядев странника через окошко, - подожди немного, добрый человек.
– Да куда уж я денусь...
– прошептал путник в сторону, покорно оставаясь ждать на ветру.
Прошло не менее четверти часа, прежде чем ворота открылись, и его впустили в обитель.
– Входите, сын мой, и чувствуйте себя спокойно в этих стенах.
– этими словами встретил его аббат монастыря, круглый и очень подвижный, точно катящийся мячик, человечек.
– Я отец Брандт, могу ли я узнать твое имя?
– Кристиан де"Мон, - не замешкавшись ни на секунду, солгал Каетано, и приложился губами к протянутой руке.
Во дворе было пусто, только привратник стоял у ворот, приплясывая возле обледенелого столба и похлопывая себя руками по озябшим плечам. Ветер раскачивал на столбе большой масляный фонарь, и клякса света под ним прыгала, то наползая на ноги привратника, то убегая в сторону.
Аббат жестом пригласил гостя следовать за ним, вдвоем они, не торопясь, пересекли двор и зашагали по длинным коридорам аббатства.
– Вы, конечно, устали с дороги.
– говорил аббат Брандт.
– Сейчас я провожу вас в трапезную. Ужин закончился, но вас, конечно же, накормят. Потом вы сможете отдохнуть в келье для гостей.
– Вы очень добры.
– Каетано с почтением склонил голову, и аббат быстро покосился в его сторону.
Неожиданный гость аббатства был молодым человеком лет восемнадцати, с тёмными, словно неживыми глазами на бледном лице. Черты лица слишком правильные для простолюдина, но одежда небогатая, да и потрёпанная дорогой -- понять, кто же перед ним, настоятель не мог, и это его беспокоило.
За стенами выло и ревело, стонали, как живые, сосны на склоне холма; шумело море.
– Буря разошлась не на шутку, - заметил аббат, - вам придётся задержаться у нас на несколько дней.
– Я буду безмерно благодарен вам, отче, - снова склонил голову юноша, - но я спешу, и, как только буря немного стихнет, покину вас и не стану злоупотреблять вашим гостеприимством.
– Помогать ближнему -- наш долг, - с улыбкой ответил аббат,
У дверей трапезной настоятель распрощался, сославшись на неотложные дела. Монахи уже отужинали, но для гостя, конечно, нашлась тарелка каши и хороший ломоть хлеба. Усевшись в конце длинного стола, Каетано сложил руки "клинышком" и, под внимательным взглядом монаха, принёсшего еду, громко помолился, прежде чем приступать к ужину. Продемонстрировать свою набожность было совсем не лишним.
Монастырь, стоявший на берегу моря, казался совершенно отрезанным от всего мира, но это впечатление, конечно, было обманчиво. У монахов должны были быть возможности связаться с внешним миром: голубиная почта, или посыльный, приходящий в определенные дни, но, в любом случае, пока длится буря, отправить сообщение монахи не могли. Другое дело, что и самому ему из монастыря не уйти. В крайнем случае можно и рискнуть, но лучше бы всё обошлось.
Ему выделили келью на втором этаже, как раз предназначенную для гостей. Провожавший его монах оставил огонь и ушёл, едва слышно пожелав доброй ночи. Комнатка была очень скудно обставлена: на железном светце теплилась лучина, плохо освещавшая даже маленькое помещение кельи. У стены стояла кровать, рядом с ней -- стол, на котором лежала библия в потёртом переплете; над столом на стене висело распятие. Больше в комнате ничего не было.
Каетано скинул на стол свой дорожный мешок, особенно не отягощённый поклажей, повесил на стул плащ, огляделся.
– Убого, мрачно и душно.
– изрёк он, похлопав жёсткий матрас.
– Как же люди добровольно обрекают себя на такое существование?..
Он сухо рассмеялся и передёрнул плечами. Ладно, шутки оставим назавтра, когда он выспится и хоть немного приведёт в порядок замерзшие мысли -- от проклятого ветра, кажется, закоченели все желания, исключая потребность в тепле. Аббат, конечно же, возьмется его расспрашивать, но не раньше утренней службы (на которой следует быть непременно), и не раньше завтрака. Так что, скорее всего, или во время утренней трапезы, или сразу после неё. И тогда придётся быть чертовски убедительным: аббат производил впечатление человека если не проницательного, то, во всяком случае, догадливого. Те, кто сами привыкли изворачиваться, и в других легко чувствуют фальшь.
От размышлений его отвлёк тихий стук в дверь.
– Войдите!
– крикнул Каетано.
Он нарочно не стал запирать дверь, чтобы показать доверие к братии монастыря. На приглашение вошёл послушник с ведёрком воды и кувшином. Установив их на столе, он пожелал доброй ночи и ушёл, как и первый, не сказав и не спросив больше ничего. Вряд ли монашеская жизнь искореняет любопытство, однако она накладывает свой отпечаток, заставляя придерживаться определённых условностей: к примеру, не проявлять это самое любопытство, чувство, безусловно, мирское.
Умывшись ледяной водой, Каетано с наслаждением переоделся в чистое, не смотря на усталость, выстирал всю одежду, и только потом лёг. Но сон к нему не шёл. Каетано лежал и смотрел в потолок, и слушал, как снаружи стонет море. А в голову лезли странные мысли. "Невероятно и непостижимо, - думал он, - где же все-таки тот предел возможного, граница? Как близка цель, но что же я получу? Всё или ничего. Всё или ничего... "
Каетано перевернулся на бок и стал смотреть на огонёк лучины, которая освещала теперь только саму себя. Хотя измененным глазам колдуна хватало и этого света.