Я весь отдался северу

Писахов Степан Григорьевич

Село Веркола на реке Пинеге. 1905 год. Заканчиваю этюд старого дома. Подходит старуха. Оглядела меня внимательно: -Здорово посиживаешь!
– - Здорово похаживаешь! Этим мы поздоровались.

– Чей?
– - Из Архангельска.

– Мм... Женат?

Старуха поглядела на мою работу.
– - Скажи на милость, чего ради сымашь дом, старо которого нет? Наизгиль али понасердки?

– - Нет, бабушка, не издеваюсь, не изгиляюсь я над хозяином и на сердце против него не несу ничего. Сымаю

жавота и пухлые ручки уместил на сей возвышенности; другой опоясался

ниже живота,-- казалось, у него над ремнем или бочка, или туго стянутая перина.

Архимандрит закончил свое "слово" особенно проникновенно и ласково и -- отказал взять на пароход безбилетных.

Куликовскому хотелось тряхнуть сытых монахов, заставить услышать голодных, хотелось ударить монахов если не кулаком, то хотя бы словом. Он вскинул голову, готовясь что-то громко крикнуть, и остановился. Все, что могло быть последствием, одним взмахом пронеслось в голове: у монахов и власть и сила, его. Куликовского, привлекут за оскорбление монашествующих и припишут еще ряд статей. Александр Павлович рванул с головы шляпу -- это можно счесть за почтение к монашествующим,-забежал в часовню, схватил евангелие и с евангелием, высоко поднятым над головой, подбежал к архимандриту. Не сдерживая себя, крикнул на все подворье:

– - Помнишь ли, что здесь сказано: "Приходящих ко мне -- не отрину!"

На какую-то часть минуты архимандрит рассвирепел, но, вспомнив наставление доктора не волноваться, беречь сердце, овладел собой, вернул себе благостный вид, взял из рук Куликовского евангелие, приложился, благословил безденежных богомольцев и разрешил им погружаться на пароход.

Провожая ликующих богомольцев, Куликовский успокаивал архимандрита:

– - Свое возьмешь. В море, если будет качка, устроишь моление об избавлении от погибели. Если будет тихо -- моление благодарственное, вот и добавочный доход!

Архимандрит рад, что Куликовский не вздумал сам ехать в монастырь. Это вернуло хорошее настроение. Поддерживаемый монахами, архимандрит прошество

для памяти, чтобы знать, каки дома раньше строили. Теперь таких уже не строят.
– - Верно твое слово, новы дома ишь курносы. Старуха показала на новые дома с вышками. Раздалось пение на высоких нотах.
– - Бабушка, что это? Или поет кто?
– Хваленки на передызьи поют.
– - Я тебя не понял, что ты сказала.
– - Чего не понял, я по-русски сказала.
– - По-русски, да слова мне не знакомы.
– - Которо слово незнакомо?
– - Кто поет-то?

– - Хваленки, понимать, девки-невесты, на выданьи которы; их сватьи хвалят -- вот те и хваленки. Слышь, сколь ни тонко тянут.

– - А где поют? Я даже повторить слово не умею.
– Передызье-то? Да звоз на повети, перед избой, значит.

Пенье стало слышнее. Хваленки шли к нам. В пестрых безрукавках, в ярких красных сарафанах, как огнистый развернувшийся венок. Цвета были красные, желтые, разных оттенков. Хваленки шли, взявшись за руки. Подошли, остановились полукругом, поклонились. День стал праздничным.
– - Торговый?

– - Молчите, девки,-- сымальщик из Архангельскова. Гляньте, сколь дотошно дом Онисима Максимовича снял. Хваленки

подошли, рассматривали и работу, и меня.
– - Ох ты мнеченьки, дом-то исто капанный, и окошко разбито. Вставь стекло-то, вставь, не обидь хозяина, подрисуй.

– - Ладно, вставлю, дома закончу.

Одна из хваленок не то смущенно, не то кокетничая спросила: -- А можно к Вам прийти рисоваться?

– - Можно, рад буду. Кисти уложены, этюд закончен. Хваленки собрались уходить.
– - Хваленки, вы куда?
– - За реку, на ту сторону.
– - Возьмите меня с собой?

– - С хваленками ехать дорого стоит. Коли по полтине на рыло дашь, поедем.
– - Мое дело казной трясти.

Денег лишних нет. Решаю занять на дорогу домой у почтового чиновника.

Идем деревней, открылось окно, и звонкий голос догнал нас:

– - Девоньки, вы куда? Нате-ко меня!
– - Прибавляйся. Девица прибавилась.

Старик перевозчик сел к рулю и меня остановил: -- Не садись, парень, в весла. Мужиково дело править, бабье дело в веслах сидеть.
– - Хваленки, песню споете?
– - Андели, да разве хваленки без песни ездят?
– - Тут и петь-то негде, и вся-то Пинега не широка.
– - А мы не по реки, а по песни поедем. Повернул старик лодку вверх. Затянули хваленки песню старинную, длинную, с выносом. Все зазвенело: и солнечный день, и яркие наряды хваленок, и песня... Допели. Старик повернул лодку, запели песню другую -- веселую. Подъехали к берегу. Девицы в гору.

– - Девушки, хваленки, стойте, погодите, деньги возьмите!

Хваленки с высокого берега прокричали заспевно: -- Доброй человек сымальщик, где же это видано, где же это слыхано, чтобы хваленки за деньги пели? За слово ласково, здоров будь!

В КАНУН ПРАЗДНИКА

Село Койнас. Звонят к всенощной. Спрашиваю ям щика: -Завтра праздник? Ямщик сердито обернулся:

– - Вижу, что везу безбожника. Праздников не знат. Кабы знал, что безбожник, на козлы не сел бы.-- Повернулся к лошадям:-- Ей вы, ленивые!

На постоялом дворе лошади были. Решил заглянуть в церковь -- может быть, есть интересные иконы или сохранился старинный иконостас.

Вошел. Служба еще не началась. Поп где-то задержался с требой.

На скамейках направо и налево сидят молча. Напра во -старики, налево -- старухи.

Есть понятия хорошего тона в разных городах и обществах, а у нас на Севере, в дальних краях его, хороший тон особенно строг. Я как на сцену вышел. Ужели, думаю, провалюсь, не сумею войти, как следует. Смотрят с двух сторон за каждым моим движением.

Отошел от порога три шага, чтобы не помешать входящим за мной. Сделал три поклона в сторону иконостаса. Делал все слегка замедленно. Повернулся к старикам и без крестного знамения поклонился -- рукой до полу.

Старики встали стеной, все враз поклонились -- рукой до полу, выпрямились, сели. Сели прямо, не сгибая спины, не кладя ногу на ногу. Руки или скрещены на груди, или положены на колени.

Я так же не спеша повернулся к старухам. Так же отвесил поклон, выпрямился. Старухи встали стеной, все разом поклонились, сели.