Я – Сыр
Шрифт:
Т: Мне нравится, что ты хочешь говорить со мной.
А: Я не знаю, хочу или нет.
Т: Снова вопрос доверия?
А: Да… кажется, да.
Т: В чем причина недоверия с твоей стороны?
А: В том, что я не знаю о вас ничего. Вы говорите, что ваше имя Брайнт, но это все, что я про вас знаю. Мне неизвестно, доктор вы или нет. Доктор –
Т: И что же объясняет тебе то, что он доктор, а я нет? Просто, потому что он одет в белое, а я предпочитаю деловой костюм? Потому что он распоряжается лекарствами, а я нет? Потому что он делает тебе уколы, а я, очевидно, бездельничаю?
А: Более чем…
Т: Чем что?
А: Я думал, что в первую очередь вы психиатр, ведущий меня в прошлое, чтобы найти и узнать обо мне все.
Т: Разве не так?
(пауза 10 секунд)
А: Да.
Т: Так в чем же сомнения, к чему это бесконечное недоверие?
А: Потому что вы всегда толкаете меня туда, где уже все известно.
Т: Не одна ли это из моих функций? Сколько раз я должен повторять, что я лишь твой гид в этой части. Я не направляю тебя. Факт, что я часто следую туда, куда ведешь ты.
А: Вы словно ищите достоверную информацию. Настораживает то, что вы говорите о ней всегда, и она выглядит для вас важнее чего-либо еще, что есть во мне.
Т: Бедный мальчик. Посмотри, как далеко мы зашли. От того первого маленького ключика, коим был автобус, затем собака, к тому огромному количеству познаний, что мы раскрыли в тебе.
А: Я знаю, и благодарен вам за то, что я так раскрылся, но…
Т: Но что?
А: Все это не до конца. Пустоты остались. Факт, что иногда я в пустоте. Иногда я говорю с вами, и не помню, откуда я, где моя комната в этом помещении, или же где мы вообще. И иногда мне это кажется странным, я отвечаю на вопросы, на которые уже много раз отвечал.
Т: Нам необходимо много раз возвращаться к одним и тем же вопросам. Иногда ты можешь
(пауза 15 секунд)
А: Я устал. Мой разум устал.
Т: Ты хочешь вернуться в комнату?
А: Нет. Это странная мысль. Как минимум здесь, я понимаю, что существую.
Т: Нам стоит поговорить немного о том, что не расстраивает тебя. О чем-нибудь приятном.
А: Без поиска информации?
Т: Без поиска информации.
А: Эмми. Я много думаю о ней.
Т: Мысли об Эмми – счастливые мысли?
А: По большей части. Все эти «Номера» с ней… иногда они так просветляли меня, и она сама дарила мне свет. Когда эти мысли были потеряны…
Т: Твои мысли должны течь к Эмми. Те «Номера». Хорошие времена. Говоришь, что любишь ее. И ты не хочешь вернуть хотя бы часть того, что ты знал о вашей с ней жизни?
А: Нет, но…
Но он хотел. Еще в тот вихрь дней, когда он открывал для себя прошлое своих родителей и их реальную ситуацию, он понял, в глубине души обвиняя и себя также, что ход событий затягивает в свой водоворот и его жизнь. Он ощущал дистанцию от сверстников в школе, которая не была изолированным отшельничеством, одно время беспокоившим его, а скорее одиночеством, которое можно было объяснить по-другому, как что-то исключительное, даже сладостное. Его мучило то, что он должен был скрывать от Эмми и от других все, что обрушилось на него в те дни. Он не смел поделиться с нею ничем. Она ничего не должна была знать, а ему хотелось сказать ей однажды: «Наша жизнь – моя и моих родителей, это бесконечный «Номер» - для всех нас». Он был вынужден избегать ее, и это его угнетало. Он боялся своей неспособности сопротивляться той драме, разыгрывающейся в нем в отношении к ней: «Смотри, Эмми, я не просто стеснительный и неуклюжий Адам Фермер. Я – беглец, гонимый жизненными сомнениями. Я – Пол Делмонт».