Я стройнее тебя!
Шрифт:
— Где мы?
— Сама увидишь.
— Что это такое?
— Комната для очных ставок. — Дарва указала на больничный занавес, отделяющий их от чего-то, ожидавшего Энни в другой половине комнаты; он был сверху и снизу прикреплен к изогнутой металлической направляющей. Когда она постучала по натянутой ткани, что-то зашевелилось. — А теперь снимай халат.
— Ни за что.
— Снимай, или я сама тебя раздену.
— Пожалуйста, не надо.
Шарахнувшись от своего омерзительного отражения, Энни оттянула больничный халат вперед, так что он собрался складками. Но разве может какой-то ярд ткани с нарисованными пандами скрыть ее нелепое
— Мне так неловко.
— А я тебя предупреждала. — Поставив девочку перед зеркалом, Преданная Дарва срывает с нее халат.
Энни в ужасе отпрянула от своего отражения.
— Фу. Сколько жира! — Это же не я.
— Ты считаешь, это называется «толстая»?
— Толще не бывает! — С другой стороны занавески, разделявшей комнату, кто-то шумно вдохнул, но Энни была настолько зла и расстроена, что не заметила этого. Она в бешенстве кричала на Дарву: — Да ты только посмотри на меня!
— Это не называется «толстая»… — Дарва раздвинула занавес.
Откуда-то послышался стон.
— Вот что такое «толстая», — торжествующе произнесла Дарва. Потом она добавила каким-то чужим голосом: — «Отчайтесь, исполины! Взгляните на мой труд, владыки всей Земли!» [34] — и дернула цепочку.
Грохоча кольцами по металлической направляющей, как разгоняющийся скорый поезд, плотная ткань скрылась в углублении, и стала видна другая половина помещения. Огромное зеркало, перед которым стоит Энни, продолжается вдоль всей стены, и в нем отражается еще одна фигура.
34
П. Б. Шелли. «Озимандиас».
Охваченная горем, Энни закричала:
— Не надо, нет!
В тот же самый момент другой голос тоже вскрикнул:
— Нет!
Напротив голой Энни находился кто-то другой, тоже голый, но кто это? Человек? Этот розовый шар казался таким большим, что сразу и не поймешь… Энни и другое существо стоят перед зеркалом нагие, в одной и той же позе: одну руку держат повыше, а другую пониже, стараясь прикрыть, что только могут.
— Господи.
— Посмотри на это, Энни Аберкромби. Посмотри на это, а потом скажи, что ты толстая.
Обе девочки умоляли:
— Не показывайте меня ей!
Энни замычала от ужаса. Невозможно описать то, что она увидела. Обе девочки подались назад, но приставленные к этим «сложным пациенткам» Преданные вцепились им в плечи своими сильными ручищами и не давали двинуться с места; жалкое, заплывшее жиром существо с другой стороны перегородки удерживали сразу двое. Толстая, униженная тем, что приходится стоять голой, демонстрируя всю свою полноту, девочка так жалобно плакала, что Энни, сочувствуя ей, тоже залилась слезами.
Стараясь прикрыть
— Не-е-ет. Не надо!
— А теперь посмотри вот туда, — сказала Дарва голосом, как будто усиленным динамиками.
— Это ужасно.
— Ах, бедная девочка!
— Посмотри на нее и скажи, что все еще считаешь себя толстой.
Тишина была еще более горестной, чем рыдания.
— Так-то лучше, — сказала Дарва. А потом проходящая стажировку Преданная вполне любезным тоном объяснила: — Мы работаем не только с такими заболеваниями, как у тебя.
А на другой половине разделенной комнаты гигантских размеров девочка, примерно того же возраста, что и Энни, вся колыхалась от страдания, и по ее огромному телу катилась розовая рябь.
Энни смотрела до тех пор, пока это не стало невыносимым. Найдя в себе силы говорить, она с удивительным достоинством произнесла:
— Дайте ей одеться.
— Миссию можно считать выполненной?
Все еще голая, она вырвалась из рук Преданной, крича:
— Прикройте же ее!
— Возьми свой халат!
— На фиг мне этот халат. Я здесь не останусь.
В коридоре до нее донесся голос толстой девочки:
— Келли. Меня зовут Келли, — рыдала она.
А сейчас ночь. В Веллмонте уже выключили свет; Энни еще два раза кормили, и похоже это было на китайскую пытку водой. Энни плотно сжимала губы, но упорная Дарва пихала ей в рот ложку за ложкой, открывая свой большой квадратный рот, будто внушая Энни, что следует делать. Так открывают рот мамаши, кормя детишек овсянкой: они неосознанно делают сами то, чего хотели бы добиться от малыша; только вот каждый раз, когда Дарва открывает рот, Энни охватывает отвращение при виде огромных желтых зубов Преданной. Вот и еще два раза ее в положенное время накормили, и оба раза Энни приходилось то умолять, то хитрить, и они с Дарвой обе то приходили к компромиссу, то обманывали друг друга, и все заканчивалось тем же, чем и остальные завтраки, обеды и ужины, которыми кормили Энни в Веллмонте: одна из них оставалась довольна тем, сколько пищи ей удалось запихнуть в пациентку, а другая радовалась, что на самом деле съела совсем чуточку. Как всегда, она часто только делала вид, что глотает, потом безрезультатно пыталась вызвать у себя рвоту. А теперь, когда свет уже погасили, она, как обычно, отчаянно бегает на месте по розовому мохнатому коврику возле кровати.
Энни старается не топать, чтобы не разбудить того, кто спит в палате ниже этажом, и не навлечь на себя гнев Домниты, ночной дежурной по этажу анорексиков. За все то время, что она находится в Веллмонте, Энни ни разу не выпускали из палаты, но она уверена, просто уверена, что рядом в одноместных палатах держат таких же девочек, как она.
Она бегает в тусклом свете, падающем из коридора. Внезапно в палате становится темно. Кто-то произносит:
— Ты сегодня была ко мне очень добра.
Кругом такой мрак, что Энни не видит, кто с ней говорит. Но фигура гостя полностью перекрывает дверной проем. Энни высказывает предположение.
— Келли?
— Ты заставила их поскорее надеть на меня халат. Как ты узнала, что это я?
— Хм, — она ломает голову над тем, как бы объяснить это потактичнее. Найдется ли еще кто-нибудь настолько толстый, чтобы закрыть собой свет? — М-м, ну, после того что они сегодня утром с нами сделали, я тебя узнаю где угодно.
Келли хихикает. Кругом темно, и смеется она так же непринужденно и весело, как и Энни в старые добрые времена.