Я сам себе дружина!
Шрифт:
В глазах даже замелькало. Когда проморгался, увидел, что от кучки бывших рабов, тех, что в драку не полезли, к нему бредёт рыжий парень, тот самый, что не пожелал слушаться его, Мечеслава, приказов. Этому чего ещё? Мало ночью досталось, что ли?!
При свете дня видно было, что веснушками забрызгано не только лицо, но и плечи, и руки, и грудь рыжего. Левой половиною лица он сейчас напоминал хазарина из черных – кожа потемнела, скула опухла суть не вдвое, веки вздулись, косо задавив глаз. Правый глаз, уцелевший, смотрел вниз, будто выглядывал что в
Мечеслав собрался подняться навстречу, да передумал. Много чести. Если дурню мало ночного угощения – встать поздно не будет.
Но рыжий его удивил.
Не дойдя до Мечеслава трёх шагов, парень, словно подломившись сперва в ногах, а потом и в поясе, бухнулся сперва на колени, а потом – лбом о песок. Выпрямился, точнее, выпрямил спину, и, жалобно глядя на едва удерживающегося, чтоб не отползти подальше от ещё одного бешеного, Мечеслава, выговорил:
– Прости, боярин…
И этот туда же.
– Прости дурака, а? Уж больно руки чесались – как вспомнил, как за конём на той верёвке бежал, так и помутился.
И он снова сунулся рыжими волосами в песок.
– Прости…
Больше всего сейчас хотелось Мечеславу махнуть рукой, мол, отвяжись, без тебя тошно. Но он вдруг понял, что только зря обидит рыжего парня. Неплохого, коли подумать, смелого и гордого – только не воином родившегося, не выучившегося с детства подчиняться в бою приказам старших. Не такая уж большая вина, и получил он уже за неё.
– Ты, главное, дураком больше не будь, – проворчал сын вождя. – Другой раз в бою будешь перечить – башку снимут.
Рыжий просиял правой половиной лица, вскочил на ноги, снова поклонился – поясным поклоном.
– Не забуду науку, боярин! Меня Дудорой звать, я из Журавок, северские мы, с семичей. Скажи, как звать, чтоб самому запомнить и детям наказать…
Мечеслав чуть не ответил: «Ты тех детей сперва заведи», когда спохватился – из-за селянской дурости он всё время глядел на каждого, у кого на шее не висело гривны, как на отрока. А у рыжего на верхней губе пробивались пока негустые, но усы, и вполне мог он быть уже и отцом.
Хорошо хоть, спокойно говорит о детях. Значит, живы и в надёжном месте.
– Мечеслав я, Ижеслава вождя сын, – назвался он нехотя. – С Прони-реки.
Дудора собрался радостно улыбнуться – но улыбку его, на правой щеке беспрепятственно забравшуюся чуть не к уху, слева на полдороге перехватил отёк. А потом и с правой стороны улыбка сползла, и семич снова согнулся в поклоне, но – мимо Мечеслава.
Вятич оглянулся – рядом стоял кольчужник, уже без шлема и без щита с птицей и яргой, но перепутать было нельзя – русин. На голове рысий колпак-прилбица, слева из-под него медно поблескивает серьга. Не давешний Вольгость, хоть и похож – и одеждой, и оружьем, и обликом, а самое главное – какой-то диковатой искоркой в глазах. У Вольгостя – шальной и весёлой, у этого – вроде бы тоже весёлой, но холодной и колючей. Веселье Вольгостя – зажигало, звало за
– Всё потных уму-разуму учишь, вятич? – усмехнулся русин. – А ты ему ещё приложи, с левой руки, чтоб морду не перекашивало. А то они по-другому не разумеют. Или боишься, за коганого воспитанника твоего примем?
Говорил он это ясным голосом, нимало не заботясь о так и не разогнувшемся Дудоре, даже не косясь на него. Прочие бывшие рабы отступили в сторонку, потупившись – даже те, кто ночью рвался в бой.
– А ты их биться учить пробовал? – нелюбезно ответил Мечеслав.
– Потных? – искренне изумился русин. – Да зачем? Ладно, закончил с ним – пошли, если нет – бросай и пошли. Зовут тебя.
– Кто? – спросил, начиная уже злиться, Мечеслав.
– Те, кто ждать не привык, – бросил уже через плечо русин. – Поторапливайся, вятич!
– Удачи тебе, боярин, – подал голос за спиною Мечеслава Макуха. Сын вождя чуть повернулся, кивнув ему, и поспешил за кольчужником.
Нагнал и тихо, но зло, сказал:
– У меня имя есть, – и, дав время кольчужнику развернуться к нему лицом, добавил, подражая холодку в голосе собеседника: – Русин.
Холодные искры в глазах кольчужника вспыхнули, стали, словно два копья, нацеленные в лицо, заставляя ноги напрячься в предчувствии рывка, а правую руку скользнуть по поясу влево, к торчащей из ножен рукояти. Потом вдруг угасли до крохотных.
– Прости, – сказал русин и улыбнулся так ясно и открыто, что Мечеслав невольно ответил на улыбку улыбкой. – Меня Ратьмером кличут.
– Меня – Мечеславом. Ижеслава-вождя сын.
– Моего отца Ивором звали… – сказал Ратьмер и двинулся дальше, Мечеслав шёл за ним, запоздало вспомнив о решении придерживать плащ, чтоб не светить пустым чехлом от ножа.
– А Ратьмером меня отец назвал. В честь древнего воина и князя, слышал про него?
Мечеслав покачал головою. Древний Ратьмер, может, и был где-то славен, но не в землях вятичей. Наверное, даже не близко к ним. Следующие слова нового знакомца подтвердили мысли сына вождя Ижеслава.
– Ратьмер был сыном князя Ратбора, а тот правил в Ладоге – давно, одним из первых. Лет двести тому прошло, наверное. Он пошёл походом на свеев, взял в жёны ихнюю княжну и сел там княжить. Потом погиб в дальнем походе, совсем уж на закате, за Донь-землёй [16] .
Ладога, свеи, Донь-земля – обо всём этом Мечеслав мог сказать одно – про них рассказывал кривич Радосвет. Вроде бы он там торговал. Но на том познания сына вождя Ижеслава про эти земли и заканчивались, и уж подавно не слышал он про тамошних витязей и князей.
16
Донь, Дони – Дания и Датчане. История Ратьмера-«Рандвера», сына «конунга Гардов Рандбарда»-Ратбора, известна нам в пересказе датского средневекового хрониста Саксона Грамматика.