Я – Распутин
Шрифт:
– О принесенных и освященных честных дарах Господу помолимся!
– Господи, помилуй!
Вот тоже задачка. Я же ни порядка, ни текста служб толком не знаю, Часослов, что ли, купить. Уровень моей, так сказать, христианской культуры ужасающе низок по сравнению даже со средним здешним прихожанином. Он-то, по крайней мере, знает, в каком месте надо креститься, а мне приходится косить глазом на молящихся и повторять, маскируясь неторопливостью и размеренностью жеста.
– Об избавлении нас от всякия скорби, гнева и нужды Господу помолимся.
– Господи, помилуй!
– Заступи, спаси,
– Господи, помилуй!
Народу было не так чтобы много, середина дня, но очень разного, от классических старушек до крепких краснорожих молодцев. Было несколько небольших групп солдат, скинувших при входе круглые барашковые шапочки, как у Меньшикова в «Сибирском цирюльнике». Служивые быстро разошлись к разным иконам, уверенно так, по-хозяйски, видно, не первый раз здесь.
Заскочил мальчишка-разносчик, воткнул копеечную свечку у иконы и торопливо, шевеля губами, читал молитвы. О чем? Милый дедушка, забери меня обратно?
Или вон, молодой парень, явно деревенский, с мешками, в драном тулупчике, бьет поклоны перед иконой. На ней – святой и косой крест, наверное, Андрей Первозванный.
Ой! Ну и локоть у Стольникова, второй раз уже так поддает, что дыхалку перехватывает. Надо отучить его от этой привычки, мужик он здоровый, не ровен час ребра мне поломает. Я придержал руку Никодима и вопросительно дернул подбородком.
– Вон, у Первозванного… – зашептал капитан.
– Парень?
– Ага, тот самый.
– Какой тот самый?
– Что постромки вязал.
Я пригляделся – и точно, это был тот дерганый извозчик, которому я грозил пальцем.
– Сдается мне, он из бунтовщиков, что на карету напали, – продолжал Стольников.
– Пошли поближе.
Через минуту мы встали позади парня. Молился он истово, а когда дьякон возгласил «Прощения и оставления грехов и прегрешений наших у Господа просим» и хор запел «Подай, Господи!», прямо затрясся в рыданиях.
Я положил ему руку на плечо.
Парень вздрогнул, повернулся, и его глаза расширились от ужаса. Он было дернулся от меня, но там его придержал капитан.
– Плохо тебе, паря?
Он обмяк и закивал, размазывая слезы по щекам.
– Поди, за убиенных молишься?
Он заплакал еще пуще.
– Мы тоже. Спастись хочешь?
– Да! – и столько веры и надежды было в этом «да», что я сразу понял – парня бросать нельзя.
– Соединение веры и причастие Святаго Духа испросивши, сами себя, и друг друга, и весь живот наш Христу Богу предадим!
– Тебе, Господи!
Из церкви вышли вместе.
– Что делать-то думаешь, паря?
– Не знаю, – он шмыгнул носом и потупился. – Один я.
– Звать как?
– Дрюня. То есть Андрей.
– Жить есть где?
– Теперь нет. Домой нельзя, ищут небось, а там мама и сестры.
– Ну так сам дурак, зачем в такое дело полез?
– Несправедливость не люблю. Эксплуататоров. И за отца отомстить.
– Так кто же ее любит? Только такое дело, справедливость у каждого своя. Тебе вон справедливо, чтобы семья хорошо жила, крестьянину – чтобы урожай был да недоимки не тянули, купцу – чтобы товар выгодно продать. Вы же что за справедливость
Дрюня кивнул.
– Ну так сам прикинь, вот есть миллионщик, сто миллионов у него.
От такой колоссальной суммы даже Стольников обомлел и крякнул в кулак.
– И вот поделим на всех в Рассее, сколько нас народу, миллионов сто пятьдесят? Сам посчитаешь? Вот! – продолжил я, увидев по Дрюниному лицу, что он свел баланс. – Меньше рубля на нос, оно того стоит?
– Так миллионщиков не один в стране!
– Правильно, но сколько их? Меньше тысячи, и не у каждого сто миллионов, у большей части по миллиону-два. Но пусть все разделим и каждому рабочему или крестьянину по тыще рублей достанется.
Это уже была представимая сумма, и Дрюня вполне знал, что с ней можно сделать.
– Так одежды накупить, книжек, еды, машинку там швейную…
– Ага, и каждый точно так подумает. А где сто пятьдесят миллионов машинок взять, а? И книжек на столько народу кто напечатает? И одежды нашьет?
Дрюня подумал, повспоминал читаные брошюрки и сказал:
– Так надо эксплуататоров прогнать и самим все сделать!
– А ты умеешь? Или товарищи твои, они знают, как фабрикой управлять? Вот, видишь, без опытных людей никак. И пусть у твоих ксплотаторов будет добра впятеро, вдесятеро, главное, чтобы у каждого в России были книжки, одежда, да еды вдоволь! Делить и отнимать просто, а вот попробуй складывать да умножать. И уж совсем худо, когда из-за идеек разных людей убивать начинают. Ума на то много не надо, а творение Божье жизни лишать – душу свою губить. Вот представь, коли твои товарищи всех богатеев поубивают и своего добьются, как ты с душегубами рядом жить будешь?
Дрюня даром что рот не разинул:
– Вы прямо как мой отец говорите…
– Ну, значит, умный человек был твой батя. Ладно, что с мешками делать думаешь? Ну теми, что с кареты взяли.
– Забирайте, – страдальчески поморщился парень. – Видеть их не могу, кровь мерещится.
– Ништо, отсчитаем, очистим и на такое дело пустим, чтобы у каждого хорошая жизнь была! Ты как, согласный?
Андрей облегченно кивнул.
В бауле лежали пачки четвертных билетов, но была пачка пятидесятирублевок и несколько пачек десяток, а также пятерки и трешки. Когда пересчитали – ахнули. Триста шестьдесят две тысячи рублей.
Дом удалось найти не сразу, посмотрели мы четыре или пять. Теперь, когда денег было реально много, надо было брать «на вырост», под будущую организацию. А показывали нам либо очень маленькие, либо очень большие дома. Мы было отчаялись, но Никодим вычитал в газете о распродаже винного склада с лавкой и потащил смотреть. Я вроде засомневался – продает-то не дом, но Стольников убедил меня, в конце концов, кто из нас здешнюю коммерцию лучше знает?
Здание понравилось сразу – три этажа, с большущей винной лавкой на первом и здоровенным подвалом под бочки. Вход в лавку, вход в подвал, вход в контору, вход в квартиры – чисто лабиринт. А еще черный ход! Вот и хорошо, вместо лавки сделаем зал для собраний, а в подвал… а типографию поставим. Надо же нам печатать воззвания да прокламации. Может, и собственную газету…