Я радость

Хуторная Елена

Кажется, Лара привыкла к моей новой работе, но я до сих пор не могу ей простить того, что она подозревала меня в тунеядстве, и особенно тех трехста рублей, в которых она мне отказала. А если бы я вообще никогда больше не стала работать? Она бы так и не приняла бы этого, не смирилась, не одобрила? То есть пока ты делаешь то, чего от тебя ждут, ты любим и желанен, тобой гордятся, а как только отклоняешься от одобренного маршрута, так сразу становишься изгоем, не заслуживающим хорошего отношения? А как же безусловная любовь, которую подразумевают близкие родственные связи? И ведь

я была уверена, что именно такое чувство связывает нас с тетей Ларисой.

– Я переживала за тебя, – сказала она мне. – Твой отец не работал пять лет, а вы с ним так похожи. Я боялась, что ты можешь повторить его опыт.

Ну зачем она вспоминает его всякий раз, когда надо объяснить какие-то черты моего характера, почему то и дело навязывает мне его судьбу? И откуда ей знать, насколько мы похожи, ведь они никогда близко не общались!

– А может, просто надо уметь прощать и принимать жизнь такой, какая она есть? – не удержалась я от упрека.

Сегодня я собралась сделать влажную уборку в тренажерном зале, но когда зашла туда, оказалось, что там занимается Рома.

Как всегда по пояс обнаженный он сидел на лавке и качал мышцы груди, сводя и разводя в стороны тяги тренажера согнутыми в локтях руками. Мышцы торса переливались под гладкой кожей, живот, обнаженный сползшими на бедра спортивными брюками, бронзово отливал в ярком свете ламп, даже его босые ступни, расслабленно стоящие на полу, были вызывающе сексуальны.

Честно говоря, я вообще не подозревала, что Рома дома, а наткнувшись на него в такой момент и вовсе смешалась. Однако он, заметив, что я заглянула в комнату, вдруг улыбнулся и окликнул меня:

– Куда же ты? Проходи, не стесняйся!

Я зашла в комнату и, стараясь смотреть ему только в лицо, остановилась на некотором отдалении.

– Ну что ты как не своя! Подходи поближе, даже лучше присядь вот сюда. Мне тут так скучно одному, давай поговорим о чем-нибудь.

– О чем? – спросила я.

Он был так близко, безупречный до самой последней жилки, я старалась не разглядывать его, но кажется, у меня это плохо получалось.

– Нравится? – вдруг спросил он.

– Что?

– Я тебе нравлюсь? – рассмеялся он.

В голове пронеслось несколько вариантов ответа от самого нейтрального до почти заигрывающего, и каждый из них я попыталась последовательно озвучить, тут же обрывая себя на первых звуках, отчего в итоге выдала нечто совершенно невразумительное, так ничего и не сказав.

Рома снова рассмеялся, запрокинув голову.

– Да, ты права, – сказал он, – как такое может не нравиться. Хочешь потрогать?

Я непонимающе на него уставилась.

– Меня хочешь потрогать? – повторил он. – Надо же по мере возможностей делиться с ближними тем, чем тебя одарила природа, – ухмыльнулся он, сверкнув зубами.

– И часто вы так делитесь? – наконец выдавила я из себя.

– Дашенька, крошка, я тебя умоляю, зачем так официально? Я не настолько стар! Тебе сколько лет?

К счастью, в это мгновение в комнату вошла Тиша, я спешно поднялась и поторопилась выйти из комнаты, избежав тем самым необходимости отвечать

на его вопрос и вообще продолжать этот разговор. Он неотразим и невыносим одновременно, и это вызывает в душе такую бурю чувств, что еще долго после столкновения с ним я не могу успокоиться. Лучше держаться от него подальше, к тому же Тиша не обрадуется, если узнает о Ромином альтруистичном желании делиться с ближними телом, на которое она наверняка претендует единолично.

В день моего рождения я зашла в зелено-стеклянный таунхаус, и волосы у меня на голове встали дыбом: все вокруг было разворочено, стулья опрокинуты, диванные подушки сброшены на пол вперемежку со смятыми журналами, одеждой, остатками какой-то еды и бутылками из-под пива, даже тяжелые столы из стекла и металла были сдвинуты со своих мест, и это вызывало во мне какое-то особенное отчаяние. Как раз сегодня я собиралась отпроситься у Тиши пораньше и устроить посиделки с подругами, уже пригласила к себе Наташу, Светочку, Олю, наварила глинтвейна, Лара, у которой сегодня выходной, обещала запечь свинину в тесте…

Я радость, и у меня все хорошо, вздохнула я смиренно.

– Так это та черная шлюха, с которой ты обжимался всю ночь?! – донесся откуда-то сверху Тишин голос, который поднимаясь к высоким тонам, становился совершенно непригодным для безболезненного восприятия.

– Да ты на себя-то посмотри, крошка, – благодушно отозвался Рома, вслед за чем раздался глухой стук, как будто упало что-то тяжелое. – Ну все, чертова истеричка, ты меня достала…

Тиша завизжала, раздался частый стук каблуков, и через пару секунд ее черная грива показалась на верхнем пролете лестницы вместе с ней самой, всклокоченной, с черными кругами под глазами, в съехавшем на одно плечо черном атласном платье. На ногах у нее были туфли на высоченных каблуках, которые не оставили ей шанса оторваться от погони кинувшегося за ней Ромы. Он выбежал следом, схватил ее сзади и снова втащил в спальню. Раздались звуки короткой, но бурной борьбы, потом прозвенели несколько пощечин, и Тиша снова выбежала на лестницу.

– Давай-давай, долбанная маньячка, катись отсюда! – крикнул Рома ей вслед, выйдя из спальни. – Только больше не возвращайся, пока не научишься прилично себя вести!

– У кого? У тебя, что ли? – обернулась Тиша. – Тоже каждый вечер клеить понравившихся мне мужиков?

– Да кто на тебя клюнет, уродина!

– Да пошел ты!…

Тиша схватила сумочку, валявшуюся у подножия лестницы, и пронесшись мимо меня и даже не взглянув в мою сторону, выбежала из дома, громко хлопнув за собой дверью.

– Чего стоим, кого ждем? – язвительно обратился ко мне Рома, наконец заметив мое присутствие.

Я очнувшись направилась было к подсобке, где висела моя сменная одежда, но он остановил меня.

– Нет-нет, дорогуша, на сегодня уборка отменяется.

– А как же все это? – я обвела глазами комнату.

– Ничего не надо, – зло повторил он, – иди отсюда.

Черт бы его побрал, на мне и так уже довольно вымещали свое раздражение, чтобы я еще терпела выходки этого недоразвитого мецената.