Я Пилигрим
Шрифт:
– Можете ехать, – сказал пограничник, – только жмите на гудок.
Я принял это к сведению, а он посигналил нескольким большим трейлерам, чтобы они остановились и дали мне дорогу.
– Проезжайте между ними, – распорядился болгарин, и я под аккомпанемент шипения мощных пневматических тормозов втиснулся в узкий коридор на середине дороги, который, как утверждалось на полудюжине языков, предназначался исключительно для служебного пользования.
– Быстрее! – сказал офицер.
Уговаривать меня не пришлось.
Полицейская машина со вспыхивающими фарами
Офицер, ехавший на подножке, взял мой паспорт, вошел в одну из будок и проштамповал его, позаимствовав печать у своего коллеги. Вернувшись, он отдал мне паспорт и, наверное, собирался сказать, что его сослуживец тоже должен получить мзду. Но не успел он открыть рот, как я нажал на газ и вырвался в ночь.
Я ехал быстро, свет фар пронзал тьму, освещая бесконечный лес и – словно бы жизнь в новых странах – членах Евросоюза и без того недостаточно сюрреалистична – стайки женщин в мини-юбках и туфлях на высоченном каблуке, предлагающих свои услуги у обочины дороги в этом пустынном месте. В других странах на маршрутах грузовых автомобильных перевозок стоят многочисленные рекламные щиты, а в Восточной Европе – проститутки, особенно здесь, в Болгарии.
Я миновал, наверное, несколько сот этих женщин, похожих в основном на цыганок, – их бесприютные фигурки белели в ночи. Девчонки с холодными глазами, в кружевном белье и фальшивых мехах, чья жизнь крутится между кабиной трейлера и задним сиденьем автомобиля. Если они беременеют, их услуги продаются со скидкой, и не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: производство сирот – единственная растущая отрасль индустрии этой страны.
«Пораймос» – вспомнил я слово на цыганском языке, которое услышал много лет назад от Билла. Теперь я наблюдал еще одну форму истребления.
В конце концов этих юных женщин сменили автозаправочные станции и кафе быстрого питания. Я въезжал в городок Свиленград, поселение с двадцатью тысячами жителей, ничем не примечательное, если не считать главной улицы, превращенной в пешеходную зону, и разнообразных магазинчиков, открытых далеко за полночь, чтобы удовлетворить нужды многочисленных водителей грузовиков.
Припарковав машину в укромном месте, я нашел в одной точке все четыре магазина, которые мне были нужны. Выбрал самый бедный из них, где, по моим расчетам, отсутствовали система видеозаписи и камеры для наблюдения за посетителями. Здесь я купил два предмета, ради которых за двенадцать часов проехал семь сотен миль, с оконечности Азии до страны бывшего советского блока: дешевый мобильный телефон и заранее оплаченную анонимную сим-карту.
Вернувшись в свою машину в темном закутке безвестного болгарского городка, окруженного сельскохозяйственными угодьями и юными цыганскими проститутками, я под единственным на этой улице фонарем позвонил на номер с несуществующим кодом зоны.
Глава 61
Пользуясь мобильником, который
Мне надо было сообщить ему настоящую фамилию Лейлы Кумали, сказать, что она арабка и именно та самая женщина, которая была в телефонной будке. Самая важная задача любого агента, который жив и находится вдали от дома, – сообщить добытые им сведения. Это единственная страховка в случае его ареста или смерти. Еще в годы учебы я твердо усвоил: информации не существует до тех пор, пока она не передана. Более того, мне нужно было обсудить с Шептуном проблему выдачи Кумали иностранному государству и опасность того, что ее подвергнут пытке.
Раздалось не меньше пяти гудков, пока наконец я не услышал голос Шептуна.
– Кто это? – спросил он.
В Вашингтоне день только начинался, и я был неприятно удивлен, слыша его усталый голос.
– Дэйв, это я.
Я намеренно назвал его мало кому известным крестным именем, на случай, если нас вдруг подслушивали. Я старался, чтобы, несмотря на сильное волнение, голос мой звучал легко и неспешно.
Хотя Шептун, конечно, был удивлен, услышав меня, но мгновенно подхватил заданный мною тон разговора.
– Привет, что случилось? – спросил он столь же беззаботно. Все-таки этот человек был мастером своего дела.
– Помните ту женщину, о которой мы говорили, Лейлу Кумали?
– Из полиции?
– Да. Ее девичья фамилия – аль-Нассури.
– Похоже на арабскую.
– Так и есть. Это она была в телефонной будке.
На другом конце провода наступила мертвая тишина. Несмотря на профессиональное спокойствие Шептуна, его многолетний опыт и незаурядный талант разведчика, я все-таки вывел его из равновесия.
Тогда я этого еще не знал, но эффект моих слов был усилен нашими многократными предыдущими неудачами. Сто тысяч шпионов, работающих на множество разведывательных управлений, – все они, как предполагалось, искали человека, пытавшегося создать самодельное бактериологическое оружие, – все это лишь накаляло обстановку, но не проливало на ситуацию абсолютно никакого света: было непонятно, как вообще решить эту задачу. В глубине души Шептун смирился с мыслью: мы имеем дело с человеком, нигде не засветившимся, и шансы поймать его уменьшаются с каждым часом.
– Ах да, в телефонной будке, – повторил Шептун, восстанавливая прежний тон разговора, стараясь, чтобы его голос звучал так, как будто не происходит ничего существенного. – Вы в этом уверены?
– На сто процентов. Я тут встретил одного человека, который играл на музыкальном инструменте – я даже не буду пытаться произнести его название, – сделанном из кости орлиного крыла. Он показал мне видеозапись.
– Звучит причудливо, – сказал Шептун таким тоном, словно услышал что-то весьма забавное. – А вы можете продиктовать мне его по буквам? Я имею в виду имя женщины, а не название инструмента.