Я, оперуполномоченный
Шрифт:
Виктор вздохнул.
– Что-то случилось? – спросила твёрдым голосом Ольга после затянувшейся паузы. – Что-то с Мишей?
– Да.
– Что-то плохо?
– Да.
– Очень плохо?
Смеляков кивнул и посмотрел на девочек.
– Оля, давайте пройдёмся, – предложил он глухим голосом, – и поговорим…
Она повернулась к дочерям:
– Я немного прогуляюсь с папиным товарищем. Ладно? А потом будем пить чай…
Они вышли на улицу и долго молчали. Это молчание угнетало Виктора, но он никак не мог заставить себя говорить. Быть вестником смерти – тяжёлая миссия. Ольга то и
Наконец Смеляков собрался с духом и рассказал о вчерашних событиях в Щербинке.
– К сожалению, я бессилен что-либо изменить. – Тяжесть на сердце Смелякова становилась всё ощутимее.
– Я была готова к этому, – ответила Ольга. – Я была готова к этому каждый день.
– К такому нельзя быть готовым, – подавленно возразил Виктор.
– Можно, Виктор… Мы все готовы к такому, просто надеемся, что именно нас оно минует… А вот не миновало…
Некоторое время они стояли на месте. Ветер тащил по влажному асфальту жёлтые листья.
– Скажите… – Ольга боязливо взяла Виктора за руку. – Скажите… Он быстро умер?
– Быстро…
– Быстро… И всё сразу изменилось… В одно мгновение…
– Простите меня, Оля…
Она погладила Виктора по плечу, и казалось, что хотела подбодрить Смелякова.
– Тут вашей вины нет… Тут работа… А теперь уж что… Теперь уж всё… А что остальные? Как они?
– Лукашин и Климов в больнице. Врачи прилагают все силы, но ничего не обещают…
Виктор набрал полную грудь воздуха и медленно, словно избавляясь от неимоверной тяжести, выдохнул.
– Вот так… – Он обречённо покачал головой.
– Что уж теперь? Теперь всё… – повторила Ольга, и губы её задрожали.
В эту самую минуту Михаил Лукашин умер на больничной койке от ран…
– Теперь уж всё… – будто прошептали гонимые ветерком опавшие листья.
Нескончаемый поток милиционеров тянулся в траурный зал, где стоял гроб с телом Михаила Самохина. Каждый милиционер нёс красную гвоздику. Виктор, стоя неподалёку от гроба и пытаясь задавить в себе подкатывавшие слёзы, смотрел на Ольгу и сидевших возле неё дочерей. Наташенька молча сидела, а Танечка прижималась к гробу и, с трудом дотягиваясь до лица Миши Самохина, бережно трогала его лоб и щёки. Она не понимала, почему папа не реагировал на неё, почему лежал в украшенном красными и чёрными лентами ящике, почему проходившие мимо милиционеры все до одного выглядели подавленными. Девочка нежно прикасалась к холодной голове отца, словно пытаясь осознать происходившее с помощью чувств, ибо разумом постигнуть случившееся она не могла…
Потом было кладбище и прощальные речи. Небо затянулось серой пеленой, накрапывал едва заметный мелкий дождик. Кое-где виднелись раскрытые чёрные зонты, но в основном никто не обращал внимания на погоду. Ольга стояла у изголовья, закутанная в тёмный платок, неподвижная, с провалившимися глазами, безучастная ко всему. Лишь изредка она прижимала к себе такую же молчаливую Наташеньку, по щекам которой прозрачными струйками бежали бесконечные слёзы. А Танечка снова и снова подходила
– Прощай, Миша, – прозвучали последние слова. – Ты будешь всегда рядом с нами…
И начали прощаться.
Мужчины целовали Самохина в лоб, а Танечка пристально смотрела на них, не желая отодвигать свою ручонку от папиного лица, и всё не понимала, что происходит.
Не понимала, что ей оставалось видеть это любимое лицо считанные минуты.
Ольга потянула дочь к себе…
И вдруг, когда над угнетающей тишиной кладбища послышался стук молотка, вколачивающего гвозди в крышку гроба, раздался пронзительный крик девочки:
– Не надо! Не надо! Папочка! Папочка!
Танечка вырвалась из державших её рук и бросилась к гробу.
– Не надо! Не надо!
Кто-то подхватил её, стараясь остановить, но она пробивалась туда, где тяжёлое дерево в алых и чёрных лентах навсегда скрыло её отца.
– Не надо!
Её схватили и подняли на руки, но она билась и извивалась, пытаясь высвободиться. И не было в мире ничего страшнее этого прощального крика беспомощного и смертельно раненного существа. Таню несли прочь, а она сотрясалась всем телом, выгибалась, жаждая вернуться туда, где только что видела папу. Казалось, что она была сильнее всех тех, кто удерживал её. Она рвалась, билась, тянулась, поднявшись над их скорбными и растерянными головами, как знамя необъятного горя, как символ отчаяния, как знак неугасимой боли…
ЭПИЛОГ
Листья под ногами громко шуршали. Смеляков остановился перед могилой Самохина и долго смотрел на этот огромный холм красных гвоздик.
– Миша, я пришёл…
Смеляков вынул из-за пазухи большой газетный свёрток и достал из него бутылку водки и гранёный стакан.
– Уже сорок дней тебя нет с нами… А послезавтра пойду к Лукашину… Так и буду ходить между вами, между двумя Мишками. Вы сказали, что это на счастье…
Виктор наполнил стакан и поставил его на верхушку могильного холма.
– Выпей со мной, Миша… И прости, что так получилось…
Он сделал большой глоток прямо из бутылки.
– Пусть земля будет тебе пухом, Миша… Спи спокойно… А мы тут будем продолжать… Ох, что-то не так в этом сволочном мире. Что-то очень сильно не так, если в милиционеров начали швырять гранаты… Знаешь, брошенная в вас граната – плохой знак… Это знак грядущих перемен… И что же это за чёртовы перемены такие?
Он присел на чугунную ограду соседней могилы и, запрокинув голову, влил в себя ещё изрядную порцию водки.
Из мутной глубины его памяти на него стала медленно надвигаться гудящая толпа, в гуще которой живо жестикулировал подвижными руками широко улыбавшийся мужчина. На его огромной сияющей лысине багровой кляксой темнело родимое пятно. Сгустившаяся масса людей восторженно восклицала что-то, сыпала вопросами, а мужчина с готовностью отвечал и всё время улыбался.
– Так что, хотите, чтобы перестройка шла по-настоящему? – различил Смеляков его слова. – Хотите настоящих перемен?
– Пусть по-настоящему! – восторженно взревела толпа. – Хотим перемен! Хотим решительных перемен!