Я не Поттер!
Шрифт:
Его размышления о несправедливой судьбе прервал еще более несправедливый, по его мнению, подзатыльник от отца и выговор о недопустимости подобных выражений из уст наследника знатного рода, убедив Драко в его выводах еще сильнее и навсегда. Лучше бы это он там взорвал чего-нибудь, а не Гарольд, хоть не так обидно было бы!
После третьего взрыва, последовавшего почти сразу же за вторым, Северус недовольно крякнул и все же поднялся, расправил строгий черный сюртук, поправил белоснежные манжеты и решительно проследовал в подвал.
— Ждите здесь.
Мужчина смело открыл массивную дверь в помещение, предназначенное для хранения ненужной домашней утвари вроде дырявых котлов, покинутых портретов
Только вот, оглядев комнату, ненавистной мебели, занимающей ценное пространство их небольшого дома в пригороде Лондона он, к своему удивлению, не заметил. Не то чтобы её вдруг не стало, вовсе нет! Просто все помещение и вещи в нем оказались щедро замазаны искрящейся изумрудной слизью, безусловно придавшей унылым серым стенам некую пикантность, но уж явно не ту, которой бы порадовался хозяин жилища!
Посреди комнаты, на единственном чистом табурете сидел его совсем не чистый сын, одной рукой он подпирал подбородок, а другой безуспешно пытался очистить брючину, тяжело вздыхая и философски оглядывая деяние рук своих…
Глава 2
Всё это случилось из-за того, что я не умею просить! И как просить о чем-то того, кого презираешь? А Дамблдора я презираю всей душой, даже не будучи с ним близко знаком. Ведь мне никто и никогда не портил жизнь с такой противной улыбкой на добром лице!
— Мальчик мой, в Хогвартсе слишком много опасностей для такого любознательного малыша, как ты! — ласково говорил он, стоя к нам с отцом спиной и любуясь своим чертовым фениксом. — Твой папа наверняка найдет решение! — и я вырос один, запертый в снаружи светлом, но внутри темном доме.
Потертая мягкая мебель непонятного цвета перекочевала к нам из места, где отец жил раньше, еще до моего появления в его жизни, и уютом от неё не веяло. Веяло лишь старостью и плесенью. Каменные немного шероховатые, словно крошкой посыпанные стены, простые столы и стулья, уже несколько мутные и навевающие грусть своим тусклым желтоватым сиянием массивные хрустальные люстры… Несколько подаренных профессором МакГонагалл напольных ваз ужасного коричневого цвета в мелкий горошек — обстановка весьма и весьма скромная. Две спальни на втором этаже, маленькая гостиная, библиотека без окон, кухня и две тесных каморки в подвале, одну их которых отец гордо именует лабораторией — вот и все помещения моего родного дома. Его единственные украшения — скрипучий черный флюгер на крыше, изображающий пышущего огнем дракончика с отломанным крылом, да маленький овальный витраж на пыльном чердаке.
Забравшись туда очередным скучным вечером, злой на всех людей меня покинувших, я смотрел сквозь стекло во двор с его покосившимся забором, лохматыми кустарниками, ржавой бочкой у ворот и любовался высоченным древним дубом. Дерево погибало, отбыв свой срок на этой земле. Его ели жучки, сухие ветви ломались и падали вне зависимости от времени года, а могучие корни норовили покинуть почву, словно помогая дубу умирать. Но в разноцветных стеклышках витража оно оживало, принимало причудливые формы и напоминало мне стойкого бойца на страже моего спокойствия, лишь притворившегося слабым и хилым. Для отвода глаз, конечно же! Вот до чего я доходил, чуть не воя от одиночества.
Так что, директор, если вдруг я решусь
— Папа на выходных занят, радость моя, он у нас единственный зельевар! Кто же дополнительные занятия проводить будет? — директор растягивал слова и снова улыбался, протягивая мне какую-то сладкую гадость, очевидно, в честь восьмого дня рождения национального героя! Как только горгулья закрыла за нами вход в кабинет, отец неловко приобнял меня, но я не заплакал, просто не умею. Меня учили только терпеть. И я терпел…
Дополнительные занятия с «неорганизованным стадом баранов» не приносили им никакой пользы, и лишь сильнее убеждали их в том, что они действительно самые обыкновенные бараны, а часть из них еще более обыкновенные овцы. Это со слов отца, как несложно догадаться. Но директор приказал, и декан Снейп не спорил. Догадывался ли я, что ему не сильно-то и хотелось со мной возиться? Нет, не догадывался. Знал. Я люблю отца, он вроде любит меня, и вообще у нас обычная волшебная семья, каких тысячи! Но иногда мне случается ловить на себе такой холодный взгляд родных черных глаз, что в груди все замирает, остывает и дрожит мелкой дрожью. В такие моменты мне кажется, что на меня смотрит неприветливый незнакомец, и я ему просто обязан что-то оправдать и окупить, но вот беда: не оправдываю и не окупаю!
Два года назад, после возвращения с Рождественского ужина у Малфоев, отец прилично выпил и не пошел спать сразу, как обычно, а сам зажег огонь в камине, придвинул к нему два огромных жестких кресла, пригласил меня присесть в одно из них и поговорить с ним. Редкий случай: обычно мы не разговариваем, а перекидываемся простыми предложениями и желаем друг другу спокойной ночи, если есть, кому желать, разумеется. Но в ту ночь никто так и не заснул. Я сбежал от ужаса услышанного обратно к Драко, закрылся у него в ранее нами же и обработанном антипоисковыми чарами шифоньере и трясся там до утра, так и не выжав из себя ни слезинки. Друг не выдал моего местонахождения и после отцовской взбучки, но непрозрачно намекал на идиотизм такого поведения, называя меня ученым придурком, и упрашивал покинуть его мебель добровольно. Однако не забывал добросовестно докладывать в замочную скважину о ходе поисковой операции под кодовым названием «Мальчик–Который–Непонятно–Зачем–Выжил–Ведь–Его–Сейчас–Убьет–Отец!»
Под утро он не выдержал и пошел сдаваться своему крестному, которому мисси Малфой запрещала проникать в сознание сына, мотивируя это слабостью его душевного и физического здоровья. Хотя и того и другого у Драко в избытке, уж поверьте! Мне кажется, она тогда моему родителю зачем-то насолить хотела. К тому времени отец с дядей Люциусом рыскали уже по округе, пугая добропорядочных магглов своим зверским видом и баламутя местное отделение полиции звонками обеспокоенных граждан. Когда меня, наконец, извлекли на свет, от детоубийства отца спас лишь мой вид загнанного животного. Я чуть не кидался на нарушивших моё уединение, хотя почти ничего не понимал и не видел от долгого пребывания в шкафу. Напившись, Северус Снейп вольно или невольно, кто же разберет, выдал девятилетнему мне многие свои мысли, и в придачу, чтоб мало не показалось, подробную историю моего появления на свет, объяснившую все те причины, по которым меня почти изолировали от магического мира. Признаюсь, было больно, даже очень. С тех пор я не понимаю, люблю ли рыжеволосую девочку на колдографии или ненавижу. Я-то думал, что они развелись! Да и тетка правдоподобно рассказывала трагическую историю о разбившемся автобусе, не менее красочно описывая процедуру опознания тела своей непутевой сестры. Еще и глаза платком промокала, лгунья!