Я написал книгу
Шрифт:
Она сказала
«Это мои ружья
Это мои меха
Это моя гостиная».
«Ты сможешь когда-нибудь здесь поиграть со мной,
Если я буду в настроении».
Дикая, ты – дикая» (перевод).
Викинги, мечи и топоры, замки и все такое – все это неспроста. В обиходе мечи были не длиннее метра. Длиннее использовались только в замках. И это для защиты не от внешнего врага, а от внутреннего.
Крепости и замки, которые я посетил, не несли никакой оборонительной функции. Ну, придет неприятель, станет под стенами, потому что все ворота закрыты, все мосты подняты, и от нечего делать примется жить своей жизнью. Наладит хозяйство на захваченной территории, разовьет производство, подымет сельское хозяйство – заживет, как человек.
Нет, не зря предки наши такие громадины подымали из дикого камня. Они и ставили их в таких местах, где существовала возможность прорыва в наш мир того, что из другого мира. Теперь гид может язвительно задать вопрос: «А что же это такое – из другого мира?» Ну, а гад ответит, не поморщившись: «Змей Горыныч, например. Либо иной Змей». «Позвольте», – возмутится гид. «Не позволю», – ответит гад.
Никакой гид никогда не скажет точную дату закладки первого камня под этими величественными сооружениями. Назовут лишь год, когда их принялись переустраивать. У внимательного слушателя или читателя истории может создаться впечатление, что они были всегда. Да так, вероятно и есть. Замки – это печати. Когда эти печати взломали, то в них почти всегда устраивали тюрьмы. Могли бы, к примеру, монастырь организовать с церковью – масштабы позволяли. Но нет, набивали несчастными заключенными, статистика количественного состава которых была настолько гибка, что периодическая одномоментная гибель десятка-другого нисколько не смущала тюремщиков. Все печати сломаны. Что пришло в наш мир?
Слушая громкую музыку, попивая пиво, я открывал для себя все новые и новые тайны мира, о которых никакой писатель еще не писал. Ну, а про писательниц и речь никакая не велась. Поэтому мои викинги в моей книге будут другими. Они не сделаются дикарями, они – наши предки, следовательно, викинги во многом разумнее нас, потому что умели смотреть прямо и видеть отчетливо. Их не заставить думать так, как нужно, их Господ – один, без посредников и спекулянтов.
Менты про меня не вспоминали, я нигде на публике не появлялся. В интернете, так уж сложилось, светиться почти перестал, мне хватало материала, выдавленного из американской библиотеки. Словно бы, я залег на дно. Во всяком случае, так мог подумать сторонний наблюдатель, будь он заинтересован моей персоной. Например, та блеклая девица из странного подразделению «Зю». И я начал успокаиваться, даже перестал переживать, вспоминая, порой, как меня лупили, беспомощного, в стенах зловещего милицейского здания.
Впрочем, переживать-то я прекратил, но ничего не забыл. На самом деле своих врагов, своих истинных врагов, я никогда не умел забывать. Даже в помыслах у меня не было смириться и простить. В помыслах было: ждать. Наступит еще мое время. Обязательно представится возможность ответить на причиненное мне зло. Другое дело, если я не стану этого делать, когда такой момент настанет. Значит, так надо, значит, не очень это враг. Я же не маньяк, чтобы гоняться за каждым, с кем повздорил когда-то.
Но настоящих врагов, как правило, прощать не рекомендуется. Такая вот концепция будет у моих викингов. Враг – не тот, кто смертью грозит, а тот, кто видит в тебе лишь способ добиться своей меркантильной цели любым способом. То есть пренебрегает тобой, как личностью, плюет на тебя, как на человека, получает удовольствие от твоего страдания. В последнее время таких людей развелось преизрядное количество, и каждый норовит прикрыться чужим приказом, маскируя свое личное рвение, а те, кто эти приказы издает, придумывает какие-то дурацкие благие намерения и государственные интересы и bla-bla-bla.
Викинги этого не одобряют. Мои Охвен и Мортен будут с этим бороться в меру фантазии своего создателя. А моя фантазия – еще ого-го, какая фантазия!
Охвен – литературный герой.
На самом деле все произошло очень быстро. Причем, еще быстрее были сделаны определенные выводы
Стоило мне вновь повернуться к парню из машины, как я начал движение. Они с коллегой еще только обменивались взглядами, а мне уже стал ясен единственный выход из создавшейся ситуации. И когда «автомобилист» одними глазами отдал приказ, прикрыв их на долю секунды, я уже сорвался с места и в три прыжка одолел их «Опель». Я не стал обегать машину, я пробежал по ней. Оказывается, это не так уж и сложно сделать, если автомобиль не внедорожник и не самосвал или автобус, а какая-нибудь «семейная» малолитражка. Ну, к этому еще надо добавить незначительный факт, чтобы личный рекорд в прыжках в длину был в районе пяти метров и девяносто сантиметров, а в высоту – около метра и восьмидесяти сантиметров. Тогда никакой «Опель» не будет преградой. Я одолел его за один удар сердца и побежал по звериной тропе.
Парень, что изначально был у меня за спиной, дернулся за мной, опоздав на несколько секунд. В общем-то, это его нисколько не смутило: выбранное мною направление вело меня прямиком к берегу озера, прозванному Lammin ranta, Теплый берег. Я несся к воде, как сайгак к водопою. Но в отличие от сайгака не терял головы, продумывая варианты своего спасения, которых оказалось всего один.
Сойтись в рукопашной со специально обученным этому делу человеком – все равно, что обманом пробраться на боксерский ринг чемпионата Северо-Запада в надежде, что противником окажется мастер спорта по шахматам. Я никогда драками не увлекался, даже в чисто спортивных целях.
Поэтому я просидел под навесом причала, пока парень из машины забрался в воду, вытащил своего коллегу и, погрузив себе на плечи, унес в неизвестном направлении. Впрочем, я догадывался, куда он его денет: в багажнике «Опеля» можно перевести не одно тело. Еще и место для пары ящиков пива «Олви» из магазина таксфри останется.
– Ты где был? – спросила меня Лена, когда я вернулся к дому.
– На войне, – ответил я.
– А, – никак не удивилась она. – А я думала: купаться бегал.
***
Моя книга «Мортен. Охвен. Аунуксиста» оказалась неожиданно для меня самой читаемой из всех моих четырех произведений, размещенных на Самиздате. Она была в меру сказочной, по максимуму логичной и написана свойственным мне несерьезным языком. Создавать произведения, не внося в них элемент шутки, для меня было неприемлемо. Одним из самых главных качеств, которыми должен был обладать писатель, которого хотелось бы читать – это чувство юмора. Если его нет, то никогда ни одно из написанных произведений не будет живо. Словно у фантаста Лукьяненко: можно бы посмеяться, но посмеяться нельзя, раз автор не смеется. Ботва. Словно бы моветон – когда шутишь. Или потому что жанр такой создали: «юмористическая проза». А в обычной прозе – нельзя, несолидно.
Но Сергей Смирнов со своей военной прозой, Тур Хейердал с путешествиями, Владимир Дмитриевич Михайлов с фантастикой, Михаил Веллер с философией, Андрей Кивинов и Андрей Константинов с ментовскими романами, Александр Покровский и Виктор Конецкий с морскими сочинениями отчего-то в юмористическую прозу определяться не спешат.
Мир прекратил смеяться, отчего-то мир начал ржать. Включили смех в фоновом режиме – значит, в этом месте нужно громко похохотать. Чем шире откроешь рот и круче изогнешься в кресле, тем стильнее чувствуешь себя на каком-нибудь «Камеди клабе».
Об этом мы поговорили как-то с моим детсадовским товарищем Жорой. С той поры, как мы отбывали свои сроки в одной группе, прошло уже тридцать пять лет, но одно детсадовское воспитание нас единило. Жора был директором нашей местной библиотеки, а также входил и выходил в разные литературные фонды и общества. К тому же он писал стихи и неведомым мне образом издавал их в сборниках. Но пересеклись с ним мы вовсе не по литературному делу. Даже вообще ни по какому делу. Просто пересеклись и начали говорить о том, о сем.