Я – Малала
Шрифт:
Отец держался невозмутимо и уверенно, но я чувствовала, что в глубине души он очень обеспокоен. Правда, на родственников большинства школьниц пасквиль не произвел сильного впечатления – лишь один человек забрал из школы свою сестру. Но отец понимал, что на этом проблемы не закончатся. Вскоре после этого мы узнали, что через Мингору пролегает путь Исмаила Хана, человека, в одиночку совершающего марш мира из Дера. Мы решили поприветствовать его на улице. Но когда мы вышли из дома, к нам приблизился какой-то низкорослый человек, возбужденно говоривший
– Не ходите туда! – предупредил он. – Террорист-смертник устроит там взрыв!
Но мы обещали поприветствовать борца за мир, поэтому другой дорогой дошли до улицы, по которой он проходил, повесили на шею Исмаила Хана гирлянду и быстро вернулись домой.
Всю весну и лето происходили странные вещи. Какие-то неизвестные люди бродили вокруг нашего дома и расспрашивали соседей о нашей семье. Отец считал, что это агенты военной разведки. Их визиты участились после того, как отец и Сват Кауми Джирга провели в нашей школе митинг, направленный против решения армейского руководства организовать в Мингоре ночные патрули.
– Армейские начальники утверждают, что в нашей стране царит мир, – заявил в своем выступлении отец. – Если это так, зачем нам ночные патрули?
Наша школа стала местом проведения конкурса юных художников, в котором участвовали многие дети Мингоры. Спонсором этого конкурса выступил друг моего отца, руководитель негосударственной организации, отстаивающей права женщин. Детские рисунки должны были доказать, что мальчики и девочки обладают равными способностями, и показать всю безосновательность дискриминации женщин. Однажды утром к отцу явились два офицера военной разведки.
– Что творится в вашей школе? – спросили они.
– Ничего особенного, – пожал плечами отец. – Конкурс детских рисунков – такое же обычное дело для школы, как конкурс на лучшее сочинение или же состязание ораторов.
Услышав это, офицеры очень разозлились. Отец тоже пришел в гнев.
– В этой стране все знают меня и знают, чем я занимаюсь! – заявил он. – Очень жаль, что вы не хотите заниматься тем, чем обязаны, – поимкой Фазлуллы и его приспешников, руки которых обагрены кровью мирных жителей.
Наступил месяц Рамадан. Друг моего отца Вакил Хан, живущий в Карачи, прислал нам одежду для раздачи бедным. Мы отвели под это мероприятие большой зал. Самыми первыми туда явились агенты военной разведки.
– Чем вы тут занимаетесь? – налетели они на отца. – Откуда взялись эти тряпки?
12 июля 2011 года мне исполнилось четырнадцать. По исламским меркам, с этого возраста человек считается взрослым. В день моего рождения пришло известие о том, что талибы убили владельца отеля «Сват Континенталь», который был членом комитета по борьбе за мир. Он шел из дома в свой отель, когда на него напали из засады.
Жители долины Сват снова начали беспокоиться о том, что талибы вернутся. Если в 2008–2009 годах они угрожали самым разным людям, теперь объектами угроз стали исключительно правозащитники, выступающие против
– Беда в том, что движение Талибан – это не просто мощная организация, – утверждал Хидаятулла, друг моего отца. – Это образ мышления, широко распространенный в Пакистане. Всякий, кто ненавидит Америку, западный образ жизни и сильную государственную власть, в той или иной степени сочувствует Талибану.
Поздно вечером 3 августа отцу позвонил корреспондент канала «Geo» по имени Мехбуб. Он приходился племянником другу отца Захиду Хану, который в 2009 году подвергся нападению талибов. Люди считали, что и Захид Хан, и мой отец находятся под прицелом Талибана и рано или поздно будут убиты; они не знали только, кому суждено расстаться с жизнью первым. Мехбуб сообщил, что его дядя тяжело ранен – кто-то выстрелил ему в лицо, когда он шел в мечеть возносить вечерние молитвы.
Когда отец услышал это страшное известие, он ощутил, что земля уходит у него из-под ног.
– У меня такое чувство, словно стреляли в меня, – говорил он. – Наверное, скоро настанет мой черед.
Мы умоляли отца не ходить в больницу. Час был уже поздний, и те, кто стрелял в Захида Хана, могли подстерегать отца на улице. Но отец ответил, что он не намерен трусливо отсиживаться дома. Конечно, он мог попросить кого-нибудь из своих друзей-правозащитников сопровождать его, но у него не было на это времени. Поэтому отец отправился в больницу, взяв с собой только моего двоюродного брата. Мама принялась молиться, прося Бога уберечь ее мужа от опасности.
Когда отец пришел в больницу, он застал там всего одного члена Кауми Джирга. Кровь из раны Захида Хана хлестала так сильно, что казалось, его белую бороду выкрасили в красный цвет. Но все же ему повезло. Нападавший стрелял в него три раза с близкого расстояния, но Захиду Хану удалось схватить его за руку, и только первая пуля достигла цели. Она пробила шею и вышла через нос. Позднее он рассказал, что стрелявший был небольшого роста. На бритом лице, не закрытом маской, играла улыбка – это Захид Хан запомнил очень отчетливо. Потом он словно провалился в пустоту. Ирония судьбы состояла в том, что Захид Хан долгое время не ходил в мечеть из соображений безопасности и лишь в последнее время, уверившись в том, что ему ничего не угрожает, вновь принялся посещать вечерние моления.
Помолившись о выздоровлении друга, отец обратился к журналистам.
– Если в нашей стране установлен прочный мир, почему этот человек подвергся нападению? Этот вопрос я хотел бы задать правительству Пакистана и армейскому руководству, – сказал он.
Люди советовали моему отцу покинуть больницу.
– Зияуддин, не надо рисковать! – говорили они. – Время уже позднее. Ни к чему подставлять себя под удар.
Наконец Захида Хана отправили в Пешавар, где ему должны были сделать операцию. Отец вернулся домой. Я ждала его, не в силах уснуть от волнения. Когда он пришел, я проверила запоры на всех дверях.