Я, которой не было
Шрифт:
А мне хотелось искупаться.
— Вы узники друг друга, — сказал Хольгер. — Теперь вам свободы не видать.
Сверкер снял пиджак. Я несла туфли в руках, и венок у меня на голове чуть съехал набок. Свадебное торжество осталось позади, наступила ночь Мидсоммара, и мы шли к озеру и лодкам. Хольгер шествовал между нами, положив одну руку на плечо мне, а другую — Сверкеру.
— Стало быть, теперь осталось только терпеть. Как я терплю.
— Вот спасибо!
Элисабет шла следом. Хольгер стрельнул глазом через плечо.
— Плюньте. У нее с юмором неважно.
На миг ожило и затрепетало воспоминание о Херберте и Ренате, но я поспешно прогнала его. Мне и так было о чем
— Некоторые пробуют разводиться, но что толку? — продолжал Хольгер. — Свободы это не дает. Ухлопаешь кучу денег, только и всего. Нет, говорю вам — остается только терпеть.
— Спасибо за совет, — отвечал Сверкер. — Мы подумаем.
Фраза прозвучала спокойно и буднично, но он выскользнул из-под руки Хольгера и протянул руку мне. Мы оказались впереди. Бильярдный клуб «Будущее» сбился в кучку у воды. Мы поплывем на лодке через озеро ко мне домой и будем спать там, в сундинском доме не хватает места — одному из гостей пришлось даже разбить палатку на газоне. Я их не знала, понятия не имела, кто они, понимала только, что они — не такие, как мои родители. Другие. Смеющиеся люди, причем смеющиеся довольно громко.
Сверкер взял мою руку в свои, вежливо улыбаясь родителям.
— Спокойной ночи, папа. Спокойной ночи, мама.
Я чуть не сделала книксен — спохватилась в последний момент.
— Спасибо за праздник. И за все остальное.
— Милое дитя, — Элисабет поцеловала меня в лоб. — Что ж, теперь у тебя как-никак есть семья.
— Узники, — повторил Хольгер, сунув руки в карманы брюк. — Точно говорю.
Это плавание через озеро стало нашей свадьбой. Подлинной свадьбой.
Мы с Анной уселись в лодку, Пер и Сверкер, оттолкнув ее от берега, запрыгнули туда же. Сиссела, Мод и Магнус совместными усилиями спихнули на воду другую лодку. Сиссела села на весла. Торстен чуть постоял на берегу, он заскочил совсем ненадолго, и ему пора было уезжать. Он проводил нас, но не помахал вслед, когда я подняла руку, а все стоял, сунув обе руки в карманы брюк, а потом отвернулся и зашагал к дому и машине.
Потом сделалось тихо. Слышно было только, как весла погружаются в воду и выныривают обратно. Озеро лежало недвижное и черное, туман сплетал белые мостики между каменными островками, лес вздымался на том берегу, темный и ждущий. И тут послышался голос, чистый, девичий, он пронзительно выводил в тишине:
— Калиновый цвет заплету в венок…
Мод. Это Мод запела. И тут же без всякой команды Пер и Сиссела подняли весла и замерли. Магнус подхватил:
— Чтобы кудри украсить мои.
Их голоса оплетали друг друга, то вздымаясь, то опадая, то сливаясь вместе, то расходясь. Анна и Пер тоже подтянули, альт Сисселы гудел без слов, создавая фон. Мы со Сверкером сидели серьезные, боясь шевельнуться. То был торжественный момент: наши друзья пели для нас. А в следующий момент мой взор обратился внутрь, и я увидела, как стены и заборы, что я так старательно возводила и охраняла, трескаются и рушатся. Я глубоко вздохнула. В мире есть не только зло. Люди не только опасны. И в объятиях другого можно не только задохнуться и умереть.
Я положила свой стиснутый кулак в открытую ладонь Сверкера и, взглянув на нее, подумала в первый раз про слово, которое произносила так часто, поскольку его от меня ждали, слово, смысла которого я покуда не смела принять. Теперь я могла согласиться, что такое бывает, что слово имеет смысл. Люблю.
Но все-таки я ничего не сказала, только смотрела на свою стиснутую руку в его руке. И он понял. Конечно же, он понял. Он ведь Сверкер.
Он рычит. Сидит в своем кресле-каталке и ревет, как зверь.
Мэри привстает с дивана, но тут же снова садится, зажав уши руками и съежившись. Дверь снова хлопает, кто-то торопливо проходит по холлу, и девичий голос на мгновение пробивается сквозь вой:
— Что такое? Что случилось?
Аннабель все еще держится рукой за ручку двери. Пристально смотрит на Сверкера, потом на Мэри. Ни тот, ни другая не отвечают, но крик прекращается. У Сверкера от напряжения слезы в глазах.
— Увези меня, — говорит он.
— Что?
— Увези меня отсюда. Не хочу тут быть.
— Но помыться…
— Плевать. Увези меня отсюда.
Аннабель все еще колеблется.
— Сейчас же! — рычит Сверкер.
Аннабель, вытирая ладони о джинсы, устремляется к каталке, снимает ее с тормоза и кидает торопливый взгляд на Мэри, неподвижно сидящую на диване.
— Что вы сделали? — спрашивает она. — Что вы с ним сделали?
Ничего. Таков ответ. Она ничего не сделала.
Он кричал. Он вопил. Он рычал. Но Мэри ничего не сделала.
Если бы она только могла это сказать, если бы могла подняться и сказать, что это не впервые, что Сверкер рычал и прежде, что это началось, когда к ней вернулась речь после той первой афазии, и случалось потом не один раз, но теперь происходит нечто новое. Раньше он рычал, когда она пыталась заговорить о том, о чем ему не хотелось, и она научилась избегать некоторых слов и тем, но на сей раз все не так. Она ведь ничего не говорила, она даже не попала в поле его зрения. Просто лежала на красном диване и дышала с ним одним воздухом. И все-таки он закричал. Мэри тут ни при чем. Ей бы объявить о своей невиновности, а она вместо этого сидит, съежившись и приподняв руку, словно заслоняясь. Что она думает? Что Аннабель ударит ее? А если и так — сообразила бы она дать сдачи?
Нет. Она бы сгорбилась еще больше, принимая на себя град ударов.
Я устала от вины. От смутной вины Мэри, от моей собственной, вполне явной, от вины всех остальных. Будь я министром, я бы распорядилась ежегодно проводить день всеобщей амнезии. Забвения. Может, есть смысл добавить чего-нибудь в водопроводную воду, совсем немножко такого вещества, чтобы на один день в году освободить всю нацию от воспоминаний, отягченных виной. Наверное, это убьет парочку нервных клеток — но оно того стоит. Утром этого дня матери выпорхнут из спальни с песенкой на губах, отцы улыбаясь отправятся на кухню варить кофе, суровая старшеклассница простит себе, что в душе смеялась над родителями, а прыщавый сын будет валяться в постели и не стыдясь наслаждаться, вспоминая увиденный сон.
Но, конечно, найдутся и такие, что не станут в этот самый день пить воду из-под крана. Вендела, например, моя самая первая сокамерница в Хинсеберге. Она редко заговаривала о своем приговоре, но мы знали, что она — первая за много лет женщина, приговоренная к пожизненному сроку. Двойное убийство с ограблением. С кучей отягчающих и очень кровавое. У нее были черные волосы со светлыми корнями, серебристо-бледная кожа и глаза без зрачков. По крайней мере так казалось — ее взгляду недоставало глубины. На губах почти всегда играла легкая улыбка, но, когда Вендела шествовала по коридору с книгами под мышкой, по всему отделению распространялась неясная тревога. Лена нервно смеялась, Росита норовила улизнуть к себе в камеру и закрыть дверь, а Гит, увеличив громкость на пару децибел, заговаривала нарочито-бодрым тоном. Ну как, зубрим? Уже выучилась на адвоката, а? Вендела останавливалась как вкопанная на несколько секунд, нужных, чтобы взвесить вопрос на предмет его возможной оскорбительности, после чего милостиво снисходила до ответа.