Я, которой не было
Шрифт:
— Гляди! Она опять!
Анна хихикнула, прикрыв рот ладошкой, и Пер просиял в ответ. Я услышала, как мой собственный смешок отскочил от потолка и торопливо умолк. Сиссела криво усмехнулась и ткнула в брюки Магнуса кончиком туфли.
— Ты, чувак! Слабакам в Стокгольме вечером на улице делать нечего…
Магнус поднялся, поправил свитер и улыбнулся. Я впервые смогла разглядеть парня как следует. Специфическими были не только его пропорции. Цвета тоже были странные. Нежная, оливкового оттенка кожа, светло-зеленые глаза и мышиного цвета волосы. Словно его собрали из кусков, оставшихся от нескольких человек: одного брюнета и одного блондина, одного верзилы
— Сперва по пицце, — сказала Сиссела, — а там чего-нибудь придумаем.
— Поезд на Эребру, — сообщил голос в репродукторе и тут же повторил: — Поезд на Эребру прибывает на второй путь.
Мой поезд, это его я ждала, листая вечернюю газету, и все же оказалась совершенно не готова к теплой волне, что прокатилась по всему телу. Наконец я это ощутила. Свободна! Позади шесть долгих лет, и теперь я в самом деле свободна.
Я встаю и поднимаю сумку, она больше не кажется тяжелой. Ну да, все-таки немножко тяжеловата. Забросив ее на плечо, спешу на перрон, там прохладно и дышится легко. Рельсы запели, состав уже на подходе. На глаза наворачиваются слезы радости.
Едва усевшись в пустое купе, я превращаюсь в обычную пассажирку, в женщину, которая, конечно, долго была в отъезде — по причине болезни, или траура, или необходимости принять некое решение, — но теперь возвращается домой. Вешаю куртку на крючок, сумку закидываю на багажную полку, потом, одернув свитер, сажусь на место. И только теперь вспоминаю, что забыла газету в зале ожидания. Положив ногу на ногу, откидываюсь на мягкую спинку кресла. Тем лучше. Радуюсь, что больше не увижу мерзкую рожу Магнуса Халлина. Не говоря про Мод.
Поезд, вздрогнув, трогается с места.
Пиццы я никогда еще не пробовала. Было самое начало семидесятых, и Швеция оставалась страной молочных кафе и самой простой пищи. В Несшё из всех новомодностей появился лишь картофель фри в гриль-баре «У Сигге», но туда я даже сунуться не смела. Приличные гимназисты в гриль-бар «У Сигге» не ходили, там собирались только мальчишки с блестящими от бриллиантина шевелюрами и девчонки с начесанными под лак волосами. Сама я носила простую стрижку пажа с длинной челкой, такую же, как остальные девочки, пившие по субботам чай в кондитерской «Тимон», и соответственно лишь обоняла эту картошку фри, проезжая на велосипеде мимо гриль-бара «У Сигге», а о вкусе могла только догадываться.
В пиццерии на Дроттнинггатан в Стокгольме пахло совсем иначе. Сгрудившись у стойки, мы вдыхали новые ароматы, и тонкие запахи рождали образы у нас в сознании. Горячий, только что испеченный хлеб. Нежная солонца расплавленного и запекшегося сыра. Пряные приправы. Но цена… Где-то внутри шевелилась легкая тревога. Денег-то хватит? Перед отъездом папа торжественно извлек из бумажника купюру в пятьдесят крон и велел не тратить деньги зря. Это означало — десять крон в день. Пицца стоила двенадцать. Хотя, с другой стороны, на обеде мы сэкономили. Если взять к ней только воду, то как-нибудь уложусь.
Оккупировав два столика, мы кое-как уместились, тесно прижавшись друг к другу. Магнус устроился поближе к Сисселе и ослепительно улыбался в ее сторону, не подозревая о тщете своих усилий, Пер с серьезнейшей миной пододвинул стул Анне, в очередной раз воспроизведя текст о реформе конституции. Анна уселась, даже не взглянув на него. Торстен плюхнулся на банкетку
— Я прочитал твое сочинение, — сообщил он, понизив голос.
Я не знала, что ответить. Сочинение, отправленное мной на конкурс, не имело ровным счетом ничего общего с тем, что мне на самом деле хотелось написать, объяснить все про связь прошлого и будущего. Вместо этого вышло что-то о демократии и абсолютном долге памяти.
— Могло бы получиться и получше, — сказала я, глядя на скатерть.
— И так очень ничего, — сказал Торстен.
Я осторожно повернулась и посмотрела на него. Я и сама прочла сочинения остальных, пока переодевалась к ужину. Они оказались такие разные. Сиссела писала о месте женщины в политической жизни, Сверкер — о налоговой политике будущего, Пер, разумеется, о реформе конституции, Магнус — о революции и демократии, Анна — о преимуществах реформизма. Но сочинение Торстена не походило на остальные. Это оказался трактат о необходимом равновесии между хаосом и порядком в обществе. Я не была уверена, что поняла его. Но он помог мне понять кое-что другое.
— Ты будешь писателем?
Он отвел чуб со лба.
— Хотелось бы. Не знаю, получится ли.
Я уже подняла свою руку, чтобы положить на его, но в последний миг удержалась и, схватившись вместо этого за вилку, провела ею по красным клеточкам скатерти.
— Получится.
Торстен повторил мое движение. Его вилка прочертила четыре тонких следа на скатерти, он посмотрел на них, потом загладил рукой.
— Спасибо.
Я подняла взгляд. По другую сторону столика сидел Сверкер. Он, прищурясь, улыбнулся мне, и внутри у меня что-то задрожало — щекотно и радостно. Сверкер словно знал это, его улыбка сделалась шире, и он поднял стакан.
— За Хестерумшё!
Я подняла свой стакан, и мы выпили, Сверкер — слабое пиво, а я воду. Не успев поставить стакан на стол, я заметила, что Торстен отвернулся и заговорил с Пером.
Вот если бы, подумала я. Но это опасные слова, и я поспешно открываю глаза и осматриваюсь. Но ничего не вижу, только ельник за окнами поезда да несколько одиноких берез с пожелтевшими листьями.
Если бы, думаю я снова и уже не так пугаюсь. К этим словам легче подбираться с открытыми глазами. К тому же сама мысль не нова, прежде я уже думала об этом много раз. Обратил бы Сверкер вообще на меня внимание, если бы не увидел, что я и Торстен повторяем жесты друг друга? Нет. Не обратил бы. Мы прожили вместе почти двадцать лет. Я знаю, что Сверкер не просто хотел выиграть. Он хотел разгромить соперника.
Снова закрываю глаза. Долг памяти отдан. Я имею право забыть.
Но не забываю. Под закрытыми веками я вижу, как приближается лодка. Четыре месяца я ждала, и единственное, что получила, — это открытку да написанное по трафарету приглашение на Мидсоммар, но теперь все станет иначе. Я поднимаюсь с того места на берегу озера, где просидела все утро, и бегу в свою недостроенную комнату с коричневыми стенками из ДСП и затянутым пленкой окном и, запустив руку в сумочку в поисках расчески и черной туши, одновременно заглядываю в шкаф. Дверца открыта, но единственное, что там виднеется, это мятое хлопчатое платье и пара белых шортов. Мне нечего надеть — о Господи! — я встречу Сверкера в старых обрезанных джинсах и полосатом джемпере. Он решит, что я уродина, и повернет обратно!