Я дварф!
Шрифт:
— Так поднимем же свои кружки!
И все отвечают радостным воплем.
— И скажем вместе: выпьем!
То есть по-дварфийски — Скьель! И подмигивает мне, радуясь этой своей шутке.
А огромный зал орёт моё имя.
Через две недели Резчики Памяти наконец удовлетворились и отпустили нас. Теперь пришло время посетить центр души этой цивилизации — Семидесятидвухвратную Цитадель, расположенную во владениях... Думаю, я уже начинал понимать местное устройство, и было очевидно, что меньшие цитадели зависимы от центральных хеймов. Так
Я тогда больше думал о том, кого выбрать в жёны, чем об этом «паломничестве». И не ожидал, что оно сильно изменит мои впервые начавшие обретать не только очертания, но и вкусные подробности планы на жизнь.
Как оказалось, зря.
Глава 24
До Семидесятидвухвратной цитадели мы шли вместе с аристо Раудмаль-хейма.
Я уже мог сказать «вместе» без того, чтобы немного подправить это слово зубилом, потому что иначе оно не вставало в мозг как надо. После Кхар-Дуна между нами появилось далеко не братство, а скорее общий неприятный опыт. Мы видели друг друга в крови, в пыли, в страхе и в усталости. Может, даже с лохматой бородой. Но стали «вместе» мы только после сотен общих пивных кег и еще большего количества песен.
У раудмальцев осталось два сотника. Третий погиб в битве со свартскардцами, и теперь они шли к оракулу спросить, кого выбрать на его место. Главного у них, как такового, не было. Обычно окончательное решение всё же принималось старшим по возрасту. Не потому, что он мог приказать, а потому, что если дварф прожил достаточно долго, значит, в нём есть что-то, что в этом помогает. Удобная система, на самом деле. Снимает многие проблемы вроде тех, что, как я нутром чую, сейчас есть в Фейтхолле.
Заодно все остальные решили воспользоваться случаем и привилегией поспать в храмах. Говорили, что в Семидесятидвухвратной цитадели приходят вещие сны.
Я к снам относился осторожно. В прошлой жизни мои вещие сны обычно означали, что я ел на ночь что-то купленное в неправильном месте. В этой жизни иногда плохое на ночь было почти всё, кроме пива, так что пока выводы делать было трудно.
Дорога шла через владения Раудмаль-хейма. И ещё по дороге я понял неприятную вещь: меня стало трудно удивить.
После Фейтхолла, после его огромных залов из светлого камня, после жилых галерей, которые вроде бы были просто местом, где дварфы спят, а выглядели как дворцы, я стал избалован. Это было мерзкое ощущение. Как если бы тебе каждый день подавали хорошее пиво, и ты вдруг начал морщиться, потому что пена чуть не та.
Дело было даже не только в роскоши. Фейтхолл был безумно богат. Но я уже успел увидеть достаточно цитаделей, чтобы понять: каждая устроена вокруг своей жилы, своей беды и своего упрямства.
В Фейтхолле лифты и подъёмники в основном ходили на канатах, пропитанных хитиновым клеем. Надёжно, удобно, красиво. В Медном Горне многие подъёмники, особенно те, которыми пользовались часто, висели на бронзовых
Я не потерял чувство красоты. Нет. Я всё ещё мог остановиться у развилки и получить почти физическое удовольствие от того, как мастерски сделан угол, как ровно снят лишний камень, как правильно поставлена ниша под фонарь.
Но удивления больше не было.
Осталось любопытство.
Глупое, человеческое, цепляющееся не за величие, а за странности.
Например, дороги Раудмаль-хейма.
Вокруг Фейтхолла и Медного Горна безопасные пути обычно прятались в скале. Или шли высоко по стене, где до тебя не допрыгнет ничего опаснее собственной дурной мысли. А здесь дороги иногда проходили прямо через большие каверны.
Некоторые были обжиты. Не так богато, как Фейтхолл, но заметно: террасы, водоводы, грибные поля, сторожевые ниши, старые стены. Раудмаль-хейм вообще был таким. Не бросающаяся в глаза роскошь, а древняя основательность. Всё сделано не чтобы восхитить, а чтобы работало века после того как тот, кто делал, уже давно станет строкой в росписи стен родовой галереи.
Но одно место меня всё-таки удивило.
Мы шли по широкой дороге, высеченной прямо в стене каверны. Видно было, что её изредка подмывает и осыпает. В нескольких местах край был достроен, подпёрт каменными валунами и даже грубо высеченными на скорую руку столбами. А потом дорога вдруг проходила по насыпи. Даже не особенно крутой. По ней можно было спуститься на дно каверны, находившееся всего метрах в десяти ниже.
То есть дыра в защите. Прямо открытая дыра.
А внизу начинался лес грибнины.
И, судя по россыпи бесконечных огней, будто десять тысяч Млечных Путей сняли с неба, раскрасили в оттенки синего и зелёного и поместили во тьму каверны, лес был очень большой. Наверняка там полно ползунов, прыгунков, сетемётов и ещё десятка тварей, о которых лучше знать только из чужих рассказов.
Сотники аристо остановились у этого места, выкрутили фонари на полную и внимательно всмотрелись в тени стволов грибнины.
Но остальной отряд даже не замедлил шаг.
Вот это действительно удивило.
Неужели в этих старых ходах настолько безопасно? Ну или Раудмаль-хейм был настолько стар, что даже опасность здесь научилась соблюдать традиции.
Семидесятидвухвратная цитадель не отличалась высокими сводами, богатой отделкой или размерами.
Сначала я даже испытал разочарование.
Передо мной был не великий центр души дварфийского мира, а довольно строгая, низкая, хоть и большая цитадель, вросшая в камень множеством ходов так основательно, будто её не строили, а нашли внутри горы готовый лабиринт и просто долго отмывали от лишнего. Ворота, правда, были. Много ворот. Почти все были древними проходами, некоторые давно заложенными, но оставленными как память. Некоторые, кажется, вообще никуда не вели.