Я дварф!
Шрифт:
Я постарался напрячь память Скьеля, но ничего в ней особо больше не нашёл. Он был просто хорошим парнем, который хорошо работал на общее благо. К тому же родился и жил в этом мире, и ему не с чем было сравнивать.
А вот мне кажется, что как-то очень уж удачно так получается, что все сколько-нибудь заметные дварфы из цитадели как-то так убираются. Дело, похоже, даже не в том, что мы в отдалённом будущем могли бы стать старейшинами. У дварфов был институт этаких кризис-менеджеров, выборных «королей», получающих всю полноту власти. В силу традиций их обычно выбирали из определённых родов в каждой крепости, но вот в Медном Горне как-то
Первый привал обычно происходит минут через пятнадцать после выхода. Во-первых, примерно в этом месте расположены вынесенные вперёд укрытия. Во-вторых, это последний шанс проверить, не забыли ли чего важного. В-третьих, за это время становится ясно, если у кого-то что-то не так со снаряжением, что-то там лязгает или натирает.
Как и следовало ожидать, проблемы вскрылись у половины. У меня тоже. Ослабла лямка заплечного мешка, и разносилось отверстие пояса, поддерживающего на талии кольчугу. Пришлось чиниться. И тогда мне пришло в голову сделать странное. Но я не успел. Вернее, так и не решился.
Я едва дотерпел до первого большого привала. Отправленные вперёд Торв с двумя охотниками в качестве головного дозора нашли специальное вырубленное углубление в стене, проверили его не поселился ли там кто, и развели внутри огонь. Дров тут не найти, но спасает магия. Кучу камней в центре обложили медными табличками с рунами, которые за полчаса нагрели камни до той степени, что на них можно было вскипятить воду. Этим, разумеется, никто не стал заниматься. Все пили пиво и закусывали маринованными личинками камнежоров. В ладонь величиной, вкусные как лобстер. Я ухрямкал вместе с панцирем.
А потом, преодолевая стеснительность, которую мог бы сравнить по своей человеческой жизни разве что с попыткой первого поцелуя, сделал вещь, довольно редкую и не очень приличную в обществе дварфов.
Я начал задавать вопросы.
Глава 7
— Уль, а кто такой лагвёрд? — спросил я.
Вокруг повисла изумлённая тишина, а Уль воззрился на меня, как учительница, у которой туповатый ученик вдруг спросил: «А что такое пида... сексуалист?» Очень злобная учительница. С бородой и копьём в руке.
Вскоре молчание стало просто максимально некомфортным. Я с недоумением наблюдал за своим телом, которое выдавало просто жуткую степень реакции на «антисоциальное» поведение. Я прямо чувствовал, как из подмышек струйки пота текут. Я никогда об этом не задумывался, но ведь стыд — это объективное ощущение. Его или испытываешь, или нет. Ну вот и как мне сейчас, потному, кажется, слегка трясущемуся и тяжело пыхтящему, дальше себя вести?
Хотя, технически, прямого запрета на личные вопросы вроде как нет. Просто не принято. Кто-то говорил, что у японцев «культура, основанная на стыде»? Приходите к нам в Подземье, мы вам покажем, как правильно.
В какой-то момент я вдруг понял, что сейчас сорвусь и убегу с воплем во тьму. Настолько мне было не то что некомфортно, а практически физически больно. Но первым, похоже, не выдержал Уль.
— Объясни ему, — рявкнул он Хедди.
Тот смутился. Он мог бы выглядеть забавно: довольно суровый и бородатый дварф, готовый драться с жуткими тварями, сейчас мотал головой во все стороны, растерянно открыв рот. Но мне смешно не было. Я находился почти в том же состоянии. Нихрена не смешно. Хедди попытался что-то сказать, но что слова, что жесты у него
— Я объясню, — сказал Грим.
Его слова упали между нами как валун. Он вышел поближе к «огню».
— Лагвёрд — это тот, кто говорит от имени Совета Великого Хейма. Такого, как Фейтхол. Они следят, чтобы малые и средние хеймы, вроде Медного Горна, исправно исполняли свои договоры. Отряжали в Фейтхол оговорённые дары.
Обычно слишком угрюмый для дварфа, Грим внезапно ухмыльнулся.
— Для общего блага. Для чего нужна медь из Медного Горна, Уль?
— Для святилища Элгурда, — Уль ответил слишком быстро. Обычно дварфы думают куда дольше. Особенно если сравнивать с людьми. А тут прям сразу выпалил. Как по заученному. — И то принесёт нам его внимание, удвоит его силу, больше мастеров появится в наших цитаделях, больше приплода и отвратит от нас проклятья...
Уль запнулся. Грим не дал ему продолжить, всё с той же неправильной, непринятой у нас, бородачей, улыбкой договорив за него:
— И заодно присматривает, чтобы Медный Горн вдруг не захотел помогать в строительстве святилища в Свартскардхейме.
И Грим скрылся в тенях. А потом и вовсе потушил свой нашлемный фонарь.
Мне расспросов хватило. Я молча кивнул и тоже отступил в сторону. Когда не двигаешься, становится понятно, что рядом с рекой прохладно. Должно быть, из-за сырости. Но на мне была кольчуга, которая держит тепло как хороший свитер, и мне было не критично находиться не у огня. По крайней мере, сейчас. Пока я пытался доводами рассудка успокоить свои нервные реакции на безобидный вопрос, ко мне подсел Торв. Как-то так оказалось, что Грим был неподалёку. И остальные три охотника тоже. Их «попутчики» остались в толпе волокит у очага. Всё ещё надеются найти себе место в следующей цитадели и не хотят иметь с нами ничего общего.
А я уже стал понимать, почему Грима выперли из его дома. Слишком много понимает.
— А что, Свартскардхейм тоже строит святилище?
— Наверняка, — хмыкнул Грим.
— А кому? — Торв задал вопрос легко и шутливо. Было видно, что ему тоже это не совсем легко даётся. Но он умел говорить таким тоном, будто спрашивает, как тут принято хранить инструмент.
— Кому-то да строит, — начал злиться Грим.
— Смотри, — вдруг сказал один из охотников.
Он снял свой шлем, довольно простой, собранный из секций, вырезанных из наспинных пластин камнежора. И резко перевернул его. Фонарь на шлеме остался гореть, излучая тоненький лучик.
Мы с Торвом удивлённо хмыкнули. У нашлемного фонаря была такая особенность: если его резко перевернуть примерно на девяносто градусов, жижа внутри захлёстывала фитиль, и свет гас.
— Сам сделал, — похвастался охотник.
— Зачем?! — изумился Торв.
Ну, в первый момент я вполне разделил его искреннее недоумение. Да у нас тут на этом половина песен построена!
Если кто-то упал, фонарь гаснет. Обычно дварф сам не падает. И фонарь на шлем одевают чаще всего когда идут за стены, чтобы руки освободить. Еще когда рубят проходы, но там предпочитают лампы, потому что пыль эти мальенкие фонари не пробивают. Так что если дварф упал за стеной, скорее всего его, так скажем, "загасили". У дварфов на этом построена половина эвфемизмов смерти. Его свет погас, свет сменился тьмой, укрылся тьмой. Как у нас всякие фразы вроде «отбросил коньки», «проверился у патологоанатома», «стал комнатной температуры». Только по-дварфийски. С уважением.