Я был адъютантом Гитлера

фон Белов Николаус

9 ноября, которое считалось высшим праздником партии, постоянно повторялся марш к «Галерее полководцев», и Гитлер самолично возлагал венки на 16 саркофагов «погибших за [нацистское] движение».

Вторую половину дня Гитлер провел в беседах на военные темы у себя на квартире. Здесь он получил сообщение, что советник посольства фон Рат умер от полученных ранений. Но я не услышал из его уст никаких заслуживающих внимания реплик, и у меня сложилось впечатление, что покушение не имело политического мотива.

Вечером фюрер в сопровождении только личного адъютанта поехал на товарищескую встречу высшего партийного руководства в большом зале Старой ратуши. Я же остался дома, так как он собирался скоро вернуться. На полночь предусматривалось принятие присяги рекрутов СС перед «Галереей полководцев», куда я должен был сопровождать его. По возвращении мы еще некоторое время не расходились, ожидая, не последуют ли от Гитлера, как обычно,

какие-либо приказания. Вдруг раздался телефонный звонок из соседнего отеля «Четыре времени года»: я должен немедленно покинуть помещение, ибо рядом горит синагога и летящие искры могут вызвать пожар. Я передал это предупреждение остальным, но такая опасность не очень обеспокоила меня и никаких подозрений не вызвала. Однако когда стали звонить снова и сообщать о разрушении еврейских лавок и магазинов, мы всерьез прислушались к этим известиям и доложили о происходящем фюреру.

Гитлер немедленно вызвал полицей-президента Мюнхена обергруппенфюрера СС барона фон Эберштайна. Тот ничего о происходящем не знал. Фюрер приказал принять все меры против поджигателей и мародеров, чтобы прекратить это «безумие». Чем больше раздавалось звонков о разрушениях еврейских торговых заведений и синагог также из других городов, тем сильнее возбуждался он и приходил в ярость. Я не сомневался, что Гитлер не изображает неожиданность. Он так же не знал об этом, как и полицей-президент и СС, которые были обескуражены тем, что происходит. Той же ночью Гитлер соединился с Геббельсом, телефонный разговор был долгим, и вел он его наедине из своей комнаты. После этого фюрер не показывался. Мы продолжали обсуждать события. Из намеков Шауба мы поняли, что Геббельс как-то приложил руку к этому делу, спонтанно и необдуманно, дабы придать парижскому покушению политическую почву. Нежелание Гитлера появляться на людях говорило о его раздражении произошедшим, о котором он ничего не знал. Поджоги синагог и разрушение еврейских лавок он резко осудил.

Насчет виновников поначалу ничего известно не было. В результате поджигателем стали называть самого Гитлера, и он знал это. Однако он все же покрыл виновников, когда вскоре выяснилось, что инициатором был сам Геббельс. Примечательно, что фюрер вел себя подобно тому, как это было во время кризиса Вломберг – Фрич. Акции против синагог и еврейских торговых заведений проводились у всех на глазах, и затушевать их оказалось невозможно. Ночь с 9 на 10 ноября 1938 г. навечно вошла в историю как «Имперская Хрустальная ночь»{138} , и этот погром отныне компрометировал Гитлера. Верность своим старым боевым соратникам оказалась для него важнее, чем собственная репутация. Геринг охарактеризовал эти события как тяжелый политический и экономический удар для Германии. Хотя он и был вынужден вместе с Гитлером определить требуемую евреями и подлежащую выплате «контрибуцию» в один миллиард рейхсмарок, но осудил эту акцию как «свинство», ибо боялся отрицательных внешнеполитических последствий. Кроме того, ему предстояло в качестве уполномоченного по осуществлению Четырехлетнего плана найти и получить из заграницы валюту для оплаты новых, взамен разбитых, витрин. В последующие годы мне ни разу не приходилось слышать от Гитлера о «Хрустальной ночи» ни единого слова. Эксцессы вызывали скорее симпатии к евреям, нежели способствовали антисемитизму.

В результате этих событий Рузвельт отозвал посла Соединенных Штатов из Берлина. Соответственно, Гитлер приказал вернуться из Вашингтона германскому послу Дикхофу. Квота выезжающих из Германии евреев стремительно возросла, хотя в течение 1938 г. различные государства их больше не принимали. В Польше даже был введен закон, запрещавший въезд евреев из Германии по политическим мотивам. Летом по инициативе Рузвельта в Эвиане состоялась международная конференция по вопросам беженцев, в которой участвовали 52 государства. Было известно, что она – без ощутимых результатов – обсудила в первую очередь проблему приема евреев во всех частях земного шара. Когда Риббентроп в начале декабря вел в Париже переговоры с французским правительством, он по возвращении сообщил о намерении последнего предоставить остров Мадагаскар в качестве возможного места для размещения еврейских беженцев из Германии.

Проблемы вооружения люфтваффе

Следующие недели были богаты встречами и поездками. После короткого пребывания на Оберзальцберге, в Мюнхене и Нюрнберге мы 15 ноября прибыли в Берлин, а затем 17-го отправились в Дюссельдорф на государственные похороны убитого советника Рата. 19 ноября через Годесберг, Аугсбург, Мюнхен вернулись на Оберзальцберг. Здесь мне представился случай поговорить с Гитлером о проблемах люфтваффе. Моя озабоченность тем, не основываются ли его планы на неверных данных о состоянии ее вооружения, частично подтвердились. Но в принципе фюрер был в курсе дела.

О бомбардировщиках «Ю-88» и «Хе-177» Гитлер имел ясное представление,

но считал, что «Ю-88» уже достаточно опробован и потому полностью применим. Мои же опасения он принимал к сведению молча. В разговоре о запланированном «Хе-177» фюрер снова проявил свое инстинктивное предпочтение простых технических решений. Он сомневался в том, является ли тандемная форма расположения моторов, новая конструкция, наилучшим из возможных решением для четырехмоторного бомбардировщика. Геринг же внушал своим сотрудникам из министерства авиации, что Гитлер, мол, в вооружении сухопутных войск и военно-морских сил разбирается подробно, а вот насчет самолетов ему лучше помолчать. Постепенно до меня «дошло», что Геринг сознательно хочет распространить такое представление о технических интересах и знаниях фюрера. Однажды и сам Геринг не проявил таких знаний, но Гитлер, по-видимому, этого не заметил. К тому же Геринг не желал, чтобы фюрер вникал в авиационные вопросы детально, и поправлял его. Гитлер же, со своей стороны, тогда неограниченно доверял Герингу и был успокоен тем, что ему лично не надо заботиться об этом. Но со временем я констатировал, что он думал о вооружении авиации больше, чем предполагал Геринг. Считая вообще в вопросах вооружения воздействие оружия первостепенным фактором, Гитлер сознавал важность оснащения самолетов бортовым оружием соответствующего калибра, объема их бомбового груза во взаимосвязи с соответствующей дальностью полета, не говоря уже о том, что одним из его приоритетов была зенитная артиллерия.

Из бесед с Гитлером мне стало ясно, в какой мере он считал Мюнхенское соглашение не успехом, а – по мере увеличения временной дистанции – скорее неудачей. Для сравнения он цитировал высказывание Бисмарка о Берлинском конгрессе 1878 г. {139}, что конгресс этот был величайшей политической глупостью всей его политической жизни. Хотя распределение ролей на нем и было иным, чем в Мюнхене, речь шла о том же – о сохранении мира в Европе.

Поведение и слова британских политиков уничтожили надежду Гитлера на более тесный контакт с Англией и усилили его стремление возобновить старый курс, а это значило: не терять времени. Он упрекал себя за то, что не начал действовать сразу же после Годесберга и не захватил всю Чехословакию. Тогда бы его исходное положение для переговоров с Польшей насчет Данцига, а также железнодорожной и шоссейной связи с Восточной Пруссией через «коридор» было гораздо благоприятнее. Фюрер оценивал теперешнюю обстановку в Европе как более серьезную, чем перед Мюнхенским соглашением, и высказал эту мысль в своей неопубликованной речи перед немецкими журналистами в Мюнхене 10 ноября. Спокойная и деловая беседа с ним в «Бергхофе» послужила мне подтверждением. Английская политика и ее усилия по вооружению заставили Гитлера, по его словам, наверстывать упущенное время.

Я еще раз обратил его внимание на то, что люфтваффе в 1939 г. еще не будет в состоянии выдержать войну с Англией. Словами «Насчет этого не беспокойтесь!», которые мне не раз доводилось слышать из его уст, фюрер пытался успокоить меня. Тем не менее я просил, чтобы ему доложили снова о состоянии и планировании вооружения люфтваффе. На это он отвечал, что свои военные действия против чехов и поляков сможет предпринять только до тех пор, пока Англия еще не вооружилась. Вот почему эта спешка и вот отчего его раздражение из-за потери времени в результате «Мюнхена»! Но он больше не позволит ничего себе навязывать! Лживые сообщения прессы от 21 мая текущего года о якобы сосредоточении германских войск на чешской границе так же сильно подействовали на чувствительность Гитлера, как и лицемерные, по его мнению, мирные усилия англичан в Мюнхене. Но действовать он начнет только тогда, когда сможет в результате внезапности добиться преимущества и конфликт удастся локализовать. Он должен быть всегда готов использовать любой представившийся ему случай. В его словах звучал принцип: не оказаться застигнутым врасплох и не очутиться неподготовленным перед лицом новой ситуации. В Годесберге и Мюнхене Чемберлену удалось одержать успех потому, что тот, сам того не сознавая, разрушил его, Гитлера, план построения «европейского здания», то, что фюрер создавал в качестве своего «шедевра» многомесячным трудом.

В остальном же жизнь в «Бергхофе» протекала под знаком архитектуры. Гитлер предпочитал сидеть вместе со Шпеером над строительными планами Берлина и Нюрнберга, а не блюсти график протокольных встреч – их осенью 1938 г. хватало. Встречи с дипломатами, ранее проходившие в Берлине, из-за перестройки Имперской канцелярии теперь переносились в «Бергхоф»; впрочем, они ехали в Берхтесгаден охотно. Гитлеровская резиденция все еще считалась притягательным местом, где стоило побывать. Нанес свой прощальный визит многолетний французский посол Франсуа-Понсе. Он стал первым иностранным гостем, посетившим гитлеровский «Чайный домик». Его преемник посол Кулондр спустя некоторое время вручил фюреру в большом холле «Бергхофа» свои верительные грамоты.