Я, Ангел
Шрифт:
– В санатории парилась? – Отойдя к окну, Ксанка вскарабкалась на подоконник, села, вытянув ноги, обтянутые лосинами, не замечая похотливых взглядов парней, направленных на неё. – Пионерка ты наша. – Она хохотнула, красиво выпустив струю дыма.
– Да. – Я стояла посреди комнаты, невольно сутулясь от смущения. – Ты… куришь? – задала от неловкости, в сущности, идиотский вопрос. Как будто и так не видно…
– Давно уже, – скучным тоном ответила Ксанка. – Да ты садись, в ногах правды нет. Вячик, подвинься, пусть дама присядет.
Она производила сейчас впечатление атаманши, этакого главаря ОПГ.
Один из парней, с мощной бычьей шеей и неприятным, уже испитым (хотя молодым) лицом, тут же послушно подвинулся, освобождая рядом с собой место. Приглашающе похлопал по дивану ладонью:
– Прошу, мадам…
– Нет. Мне домой надо, – не шелохнувшись, ответила я. – Зашла узнать, как дела у тебя, дома тётка ждёт, сказала, на дачу ехать надо.
И хотя это было откровенное враньё – никто меня не ждал дома, от отчаяния оно прозвучало уверенно и даже резко. Соскочив с подоконника, Ксанка вихрем подлетела ко мне, подталкивая к другой комнате.
– Надо поговорить, идём, – тихо зашипела она.
В спальной комнате царил полумрак, плотные шторы были задёрнуты наполовину. Зато воздух был не в пример чище, и я вздохнула с облегчением.
– Ангелиночка, выручи меня, пожалуйста, – дыша в лицо запахом гадкого портвейна, зашептала она. – Очень надо… Посиди с нами, разбавь компашку. А то я одна, а их двое, сама видишь.
– Мама где? – с тоской понимая, какая между нами пролегла пропасть, зачем-то спросила я.
– А, она на даче ещё пару дней проторчит, – небрежно махнула рукой Ксанка. – Посиди с нами?
– Не могу… Домой надо, – угрюмо ответила я. – Да и не люблю я компании, знаешь же…
– Да знаю я, – умоляюще зашептала Ксанка, как дракон, обдавая меня запахом перегара и табака. Поморщившись, я деликатно отодвинулась от неё, но Ксанка даже не обратила на это внимания.
– Подруга, ну выручи, хочу я этого Вячика, помоги…
– Что значит «хочу»? – недоумённо посмотрела я. – Ты что, уже…
– Ой. Да ты же пионерка. – Картинно закатив глаза, она шлёпнула себя ладонью по лбу. – Ну да, да… Всё ты правильно поняла. Был у меня мужик один, денег подкидывал. Мы с ним спали. Да всё равно бы это случилось, рано или поздно… И тебе пора уже. До пенсии в девочках ходить будешь? – Оксана, внезапно протрезвев, посмотрела на меня с нескрываемой ненавистью. – Чистюля, – процедила сквозь зубы, как сплюнула.
– Нет, я пока не хочу, – промямлила я, попятившись к выходу, но Ксана схватила за руку, удерживая.
– Ангелина, успокойся, не хочешь – не надо, – торопливо заговорила она. – Не будет ничего такого, обещаю… Только посиди с нами немного, а потом я этого Романа отправлю. Типа чтобы тебя проводил. Вы уйдёте, а мы останемся… Выручи… Ангелин. – Она грустно опустила голову вниз. Понимая, что совершаю ошибку, я обречённо согласилась:
– Ладно, только ненадолго. И не забывай, мне никто из них не интересен! Посижу немного ради тебя. – Шагнула к двери, открыла её, впуская в комнату отвратительную вонь.
– Спасибо, ты мой ангел! Всё будет супер, обещаю! – радостно улыбнулась Ксанка, подталкивая меня в спину. Мы вышли из комнаты в шум и смрад. Скрепя сердце я продолжила общение с ребятами…
Предчувствуя, что ничего хорошего далее не предвидится, сидела, тоскливо
Портвейн был отвратительный, кислый и вонючий, сделав небольшой глоток (для того, чтобы отстали и перестали уговаривать), я едва отдышалась, с трудом сдерживая позывы к рвоте. Я сидела среди гогочущих ребят, рассказывающих бесконечные пошлые анекдоты и тупые истории про таких же неумных знакомых, с тоской мечтая о своей маленькой комнате с уютной лампой и раскрытой книгой на столе. Не пила, хотя изрядно захмелевшие парни пичкали чуть ли не силой. Слушая сальности, не понимала, отчего так мерзко. От вонючей кислятины в бокале или от самой компании. Решив, что с меня довольно, встала с дивана.
– Опаньки, а ты куда? – воззрился Вячик. Бугры мышц перекатывались под футболкой, мощная шея блестела от пота, и был он так отвратителен, что меня едва не стошнило прямо на него.
– Мне домой надо. – Я попыталась сделать шаг к выходу. Но меня тут же схватили мёртвой хваткой две пары рук и повалили на диван. Бесцеремонные кисти жадно ощупывали грудь, тискали бёдра. Расстегнули молнию на джинсах…
– Оксана! – отчаянно взвизгнула я, извиваясь, пытаясь вырваться. Ответом было молчание. Бросив взгляд на Оксану, я онемела. Она отошла к окну и курила, равнодушно глядя на нашу возню прищуренными глазами.
– Пора, Ангелина, хватит пионеркой быть… Ты не бойся, они мальчики ласковые, не больно будет. – Она приглушённо расхохоталась, запрокидывая голову.
– Угу, – промычал один из ублюдков, пытаясь поцеловать меня в шею. – Я очень ласковый, тебе понравится…
Эти слова придали сил. Изловчившись, неимоверным усилием я вывернулась из цепких лап подонков. Лягнула между ног Романа, тут же скорчившегося от боли. Молниеносно схватив со стола бутылку с вином, со всей силой опустила её на голову Вячика. Мощный торс парня обмяк. Покрепче сжав в руке оставшееся от бутылки отбитое горло, вскочила на ноги. Вытянув руку с «розочкой», в сторону замершей у окна Ксанки, медленно попятилась к входной двери.
– Только попробуйте подойти, скоты, – сдавленным шёпотом проговорила я. Кассета в магнитофоне закончилась, и в наступившей тишине Роман, переставший корчиться, произнёс:
– Да ладно, ты чего, мы же пошутили. Да нужна ты нам. Ну, Ксюха, подруга у тебя… Надо было предупреждать, что она шизанутая. – Он смирно сел на диване, залитом портвейном, и вытянул руки вверх, будто сдаваясь в плен. Оксана молчала.
Я продолжала пятиться, пока не упёрлась спиной во входную дверь. Нащупывая свободной рукой головку защёлки замка, бросила прощальный взгляд на протрезвевшую компанию. Вячик продолжал лежать неподвижно, возвышаясь на диване грудой бесполезных мышц, второй подонок опустил руки и скрестил их на груди. Во взгляде его бушевала злоба. В память навсегда врезалось странное выражение глаз Ксанки и длинный столбик пепла, наросший на её сигарете. В глазах теперь уже бывшей подруги теплилась жалость. Сожаление по поводу произошедшего? Или оттого, что со мной ничего не получилось сотворить?